July 24th, 2006

я

Про войну, друзей и Надежду.

Часть первая.

- Ну?
- А что?
- Как настрой? Вот звоню, чтобы проверить твой дух, так сказать.
- А. Это хорошо. Но насчет духа не спрашивай! Пиво, ржаной хлеб и прочее, да все это перед обедом….
- Да. Дух тово….
- А Старику звонил?
- Только что. Он не в духе. Матерится.
- Что так? Может нам прогулку устроить, а то заржавели мы без разговоров о бабах?
- О!
- Ну, значит, ты звони ему, а я побреюсь, заведу свою телегу, и рванем!
- Заметано.

Проблема в том, что мы втроем разбросаны по городам Севера. Не ахти как далеко, но все же. Хайфа, Кармиэль и Мигдаль а-Эмек – как раз то, что обстреливается. Всем приказано сидеть в укрытиях, но ….Без болтовни о бабцах на фоне шикарных пейзажей Галилеи скучно. А потом, судьба – она индейка, если она желает прицепить полсотни кило тебе на голову, то крути-не крути, не отвертишься. В общем, фаталисты мы втроем.

Collapse )
я

Про войну, друзей и Надежду.

Часть вторая и последняя

- Итак, я уже докладывал почтенному собранию о том, что в старые, доисторические времена я, будучи ошалевши от неразделенной любви, совсем заплохел и слег. И это, заметьте, в практически молодом, вполне воспроизводящем возрасте. Побывав в городской больнице и не излечившись, я прибыл через год на усовершенствованное излечение в больницу областную. Казалось бы, пошел на повышение. Однако, это взгляд поверхностный и любительский, не профессиональный, то есть, что тут, что там – один хрен.
Все зависит от врача.
Вот. Тут то и зарылась собачка. Об этом враче и речь.
Дело было зимой. Мороз и пурга, холод и лед. Я, молодой и красивый, валяюсь, как та собака, скулю от головных болей и прощаюсь с жизнью, такой короткой, учитывая какие-нибудь тридцать два годика от роду.
Бессонница, боли тут и там, всякие мысли гадкие типа пришел песец, вырубай электроэнергию.
Долго ли коротко, а везут меня с такими мыслишками в больницу укладываться. На себя мне было уже наплевать, а потому, натянул на себя, что было под рукой: тельник замызганный, трусы семейные, кондовые, пальтецо затрапезное, заношенное и затертое, да валенки, которые пимы в просторечии. Морозец под тридцать пять был в том незабвенном году.
Прибываем в больницу, в приемный покой, под белы ручки заводят меня туда и ох…
Смотрю я, братцы, сидит краля!
Collapse )