?

Log in

No account? Create an account

Обгоревшие кроны - Дока. Инженер ваших душ. — ЖЖ

окт. 25, 2015

05:48 pm - Обгоревшие кроны

Previous Entry Поделиться Next Entry




- А вокруг тишина, взятая за основу... Да, корявые слова у этой Ваенги, но в данном случае она безусловно права!
- Ты о чём, Дока?
- Да вот смотрю и любуюсь. Красиво жить не запретишь, Старик. Лихо живёшь! Тишина, покой, порядочек.

Вилла Старика на склоне горы.
Входная дверь второго этажа выходит на короткую улочку, а дверь нижнего этажа открывается прямо в сад с лимонным и мандариновым деревьями, не считая четырёх шесеков и множества горшков, горшочков и всяких кашпо или как там они называются с цветами разных размеров, красок и форм.
Короче, лепота.

Вид с веранды-балкона второго этажа на Изреельскую долину сногсшибательный.
В десяти метрах от дома сразу начинается обрыв глубиной метров в тридцать, внизу огромная площадь зарослей всякой зелени, начиная от сосен и кустарников разной величины и оттенков и кончая травой, растущей на скалистых склонах.
Дальше всё это буйство переходит в поля, засеянные зерновыми злаками и хлопчатником – недаром Изреельская долина с древних времён считается одной из плодороднейших в стране.
Ближе к горизонту слева видна, как на ладони, вся Афула, рядом с ней на небольшом расстоянии палестинский Дженин, переходящий практически без перерыва через какие-то строения в арабский же Умм-эль-Фахм, но это уже снова израильский город, хотя практически полностью заселённый израильскими арабами.

- Ну у тебя, Старец, просто полная история с географией! Всего намешано! От зелени и скал с долиной до перепутаницы населения, просто полный Амстердам какой-то. Вот в Амстердаме хвастаются, что там разрабатывают программы к смартфонам и прочим игрушкам граждане ста национальностей со всего мира, приехавшими в этот международный технический рай...

- А ты думаешь, у нас здесь не международный рай? Моя деревня тоже называется Силиконовой Долиной, только нашей, израильской, в отличие от американской. И тут тоже многонациональный конгломерат, только здесь не абы кто, а сплошь евреи всех национальностей! Ага!
Вот смотри, вон там справа две виллы. В одной живут аргентинские евреи, репатриировавшиеся совсем недавно, лет пять тому назад.
В следующей - русские евреи, лет пятнадцать в стране и только недавно удравшие из Верхнего Нацерета, куда в последнее время нахлынули арабы из Нижнего Нацерета, всё чаще покупающие дома в Верхнем, считающегося "русским", потому что его лет двадцать пять уже обжили выходцы из Союза.

Flag Counter



Вон в той вилле живут бреславские хасиды.
А вот в этой недавно поселилась семья хабадников, молодые ребята: он из Самары, а она из Киргизии – оба евреи. Настрогали пятерых пацанов и она снова беременная, о дают!

Самое интересное, что все качают права за свои общины, каждый за свою стоит горой.
Недавно пацанчик лет шести из бреславских хасидов сообщил девочке из хабадников, они тоже хасиды, только любавичевские, что когда она вырастет ещё немножко, станет русской проституткой – это ему так папа сказал! Сейчас они враждуют семьями и злятся друг на друга.

Сосед-аргентинец, который справа, вчера говорит мне с кислой физией:
- Вот в Аргентине у нас было хорошо! В Новый Год все соседи садились за огромный стол, пили – ели и веселились всем скопом! А тут все сидят по своим углам, кто в компьютеры уткнулся, кто молится, кто где, а все ж евреи, все ж свои, вроде.
Спрашиваю, чего же он из Аргентины своей удрал? Оказалось что, как и мы и как вон те дальние соседи из Йемена и вон там – те из Марокко, а там дальше опять из Союза – все рванули по одной причине: в свою страну захотели, на свою историческую родину, подальше от антисемитов.

Но вот посмотри туда!
Видишь, на той сосне часть хвои обгорела напрочь. Знаешь, что здесь, в этом межнационально-еврейском котле было недавно?
Был пожар.
Вон там внизу ребятишки развели костёр. Понятное дело, не затушили как следует и полыхнуло. А там же сосны, хвоя.
Лето. Пекло. Сухо. И ветерок.
И пошло-поехало.
Сначала огня не было видно, просто мы учуяли запах гари.
А потом вот он – огонёк с дымом на полнеба. Здесь у нас это быстро.
Я засёк это дело, когда увидел пламя метрах в пятидесяти отсюда, вон за тем поворотом.
Вызываю пожарных.
Но пока они доедут из Афулы, пройдёт минут пятнадцать-двадцать…
Вытаскиваю садовый шланг и начинаю поливать всю зелень на краю обрыва в пределах досягаемости струи! Опыт есть. Тут у нас несколько лет подряд палили из пушек салюты по праздникам и недогоревшие ракеты падали в сухостой и тоже были пожары.

Ладно, это обычное дело, мы же всегда готовы ко всяким пакостям, что от арабов, что от детишек, кхе-кхе…
Но вот что интересно.
На запах гари повыскакивали соседи.
Смотрят на меня.
Я им ору: шланги вытаскивай! Поливай!
Они растерянные все: огонь приближается!
Уже дымом всё заволокло, треск веток и хвои, пламя аж гудит, у ребят глаза на лоб!
Я стою скалой – опытный, мать честная…
Приободрил их своим стойким поведением, они поливают, огонь уже вот он тут, пожарных нет…
И тут вижу: за поворотом стоит цистерна с топливом: это ещё один сосед-марокканец шоферит и оставляет временами у дома свой транспорт, собака…
Огонь уже в паре метров от этой бомбы!
Я ору:
- Зайдите к нему, пусть уведёт отсюда машину, иначе взорвётся полквартала!

Кинулись к нему в дом – нету, вроде, никого, ан нет – окна захлопнули, спрятался кто-то там, то ли баба его, то ли дети…
Ребятки, смотрю, задрожали...
Но шланги из рук не выпускают, на меня глядят вытаращено!
А я пример показываю.
Стойко держусь, хотя думаю сам себе: дёргать надо! Шланг до машины не дотянуть.
А пламя уже гудит угрожающе и лижет ветки вот этой самой сосны, а от неё до этого говёного бензовоза уже рукой подать в прямом смысле слова…

- Ничегошеньки себе, Старик, - я затаил дыхалку. – Шутки в сторону, рвануть могло…
- Могло, да не рвануло. Пожарники подоспели, пеной закидали.

Но я не об этом.
Я о том, что разные люди из разных стран: из Союза бывшего, из Марокко, из Йемена, из Штатов, а держались дружно... хотя потом я узнал, что хасид всё же побежал не к шлангу, а молиться! О как! Хотел молитвой отогнать огонь!

С часок бились пожарники, пока потушили, потому что в огне была вся эта полоса над обрывом.
Конечно, здесь у нас всё быстро растёт и скоро следы пожара исчезнут в новой зелени.
А вот с людьми как?
Не знаю.
Но думаю, что до нового пожара или ещё чего подобного так и будем сидеть каждый в своей норке и в упор не видеть соседей.
А?
Что скажешь?
- А что я тебе скажу?
Мне вот что навеяло это происшествие, твой пожар...

Смотри, внизу обгоревшие кроны сосен.
Немного, но и немало.
А вот много, очень много я видел в 2006-м году через неделю после Второй Ливанской войны!
Повёз я жену показать, что сделала Хизбалла с нашим Севером.
По самой границе с Ливаном провёз её, так она чуть не плакала!
Тысячи деревьев обгоревших напрочь, выжженные гектары травы, сухостоя и прочее…
И вот вспомнил я, как это было...

... девять лет назад...

Проблема в том, что мы втроем разбросаны по городам Севера.
Не ахти как далеко, но все же. Хайфа, Кармиэль и Мигдаль а-Эмек – как раз то, что обстреливается.
Всем приказано сидеть в укрытиях, но...
Без болтовни о бабцах на фоне шикарных пейзажей Галилеи скучно.
А потом, судьба – она индейка, если она желает прицепить полсотни кило тебе на голову, то крути-не крути, не отвертишься.
В общем, фаталисты мы втроем.

- Так, куда едем? – спросил Старик, когда я собрал всех вместе за пару часиков.
- А погнали просто так по шоссе. Какая разница? Куда руль закрутится!
И мы погнали.
Мда.
Пустоваты дороги.
Машин мало.
Многих людей в последнее время сдуло войной в центр страны и на юг – к родственникам, в отели Эйлата, Тель-Авива, Герцлии.

- Так. Не будем отвлекаться, - попросил Старик, - предлагаю штраф за одно слово о войне, катюшах, Хизбалле, Насралле, договорились?
Мы с Другом утвердительно мотнули головами.

- Что за штраф? – поинтересовался я.
- Ну, скажем, литр.
- В бутылках, в банках или в розлив? – уточнил Друг.
- Кончай базар! Дока, ты первый! Давай что-нибудь душевное. С грустинкой. И рули к Гамле! Красотища там, скажу я вам! И, вроде, пока что там не стреляют. За полчасика достигнем и полюбуемся. Вид оттуда на Кинерет – закачаешься!

Разговор этот мы вели уже в Кармиэле, куда я доставил Старика из Хайфы.
Дорога из Башни-в-Долине, как переводится Мигдаль-ха-Эмек, через Хайфу до Кармиэля была необычно пустынной, ибо стреляют, а потому гнал я на приличной скорости, вперив глаза в горизонт, потому как нарваться на полицейского и получить штраф за превышение скорости не входило в мои планы.
До Гамлы из Кармиэля можно добраться двумя путями: коротким, в объезд озера Кинерет с севера через перекресток Амиад, Табху и Капернаум, и длинным – огибая все озеро, через Тверию и все-все зоны отдыха.

Учитывая то, что времени у нас было в избытке, мы поехали длинным, кружным путем.
Сама дорога своей красотой может бросить в дрожь новичка, но мы-то давнишние израильтяне, минимум пятнадцать лет в Стране, а потому привычно восхищались и холмами справа по курсу возле Гинносара, и относительно плоской дорогой от перекрестка Мигдаль, через Тверию, Дганию и дальше, когда повернули к северу, через Эйн-Гев и Курси.
К зелени с обеих сторон дороги привыкнуть и не вскрикивать от ее райской красоты невозможно и через двадцать лет.
А потому даже циник Старик временами охал, бормоча вполголоса:

- Ну это ж надо, твою в бога и в переносицу мать! До чего же мне по душе вот эти бугенвиллии, а особенно вон те белые и вот такие розовые! Душевные цвета! И главное, стеной! Ну, это ж надо так круто насадить. Молодцы, евреи!
- Да тут, кроме бугенвиллий, глянь, сколько безымянной зелени! – подплескивал я.
Друг тоже кайфовал.
Это чувствовалось по его сопению и блаженной улыбке.

- Приехали! – доложил я. – Всем выгружаться!

Поставив машину, мы прошли к смотровой площадке.
С неё открывается величественная панорама ущелья, над которым парят гордые птицы, как пишется в пошлых дамских романах
Внизу, на склоне холма, вырисовываются контуры древней крепости Гамла.

- Так, – четко сказал Старик. – Мы сразу приступим к рассказам о бабах или отдадим дань легендарному месту, куда прибыли?
- О бабах! – сходу ответил возбужденный красивой дорогой Друг.
- О бабах, - согласился с ним я.
- Хлопцы, - кивнув головой продолжил Старик, - про баб-с расскажет нам один из вас, а я потом все же скажу два слова о Гамле, с вашего позволения, потому что в это тяжкое время, которое мы с вами переживаем...
- Аллё, аллё, - кисло вставился Друг, - ты что, Дед, рехнулся? Будешь нас передовицами душить? Мы сюда зачем приехали? Оттянуться!
- Литр! – громко сказал я.
- Что литр? – удивился Старик.
- С тебя литр, согласно давешней нашей договоренности!
- Оп-с! – заржал Друг, - так его по черепу, по лысому!

Похохотав, мы уселись на скамеечку спинами к плато Голан и фронтально к шикарному виду на Галилейское море, оно же Тивериадское, оно же озеро-море Кинерет.
- Перед основной темой нашей беседы я хотел бы сделать заявление, - попросил я.
- В чем дело? Не уводи нас в сторону! – Старик искоса глянул на меня.
- Нет, я просто хотел спросить у вас, коллеги, как вы относитесь к тому, что в данной непростой ситуации оголяется, так сказать, суть межлюдских, как говорят, взаимоотношений. Вот, к примеру, пьешь много лет с человеками, вместе на выезде шашлыки кушаешь, а когда приходит час пик, как сейчас, они втихую смываются в непростреливаемое пространство, типа Тель-Авива или Герцлии, не сказав даже «до свидания, милое создание»! Я не возражаю, что есть веские причины: малые дети, больные старики, страх перед бомбежкой, но ты будь человеком – если ты, так сказать, дружишь, пьёшь и ешь регулярно с приятелем, позвони, скажи, что сил нет, сматываюсь, мол, а не удирай втихую! Приятель-то остается в зоне досягания насральных железяк с порохом! Нехорошо как-то, по-моему. Или я ошибаюсь?
- Дока, будь философом! Положь на это дело с прибором! Друг, начинай ты. Про любовь. Про дружбу Дока уже высказался. И, кстати, чтобы быть абсолютно справедливым, я назначаю ещё литр с тебя, шофэр ты наш надежный! Опять ведь болтовня на запретную тему!

- Погоди, я только добавлю два слова к тому, что сказал Дока, предварительно по-честному, конечно, поставив на кон третью бутыль! – Друг даже привстал от негодования, - Это еще ладно, что приятели от страха смотались подальше от бомб. А вот огромная куча наших бывших, так сказать, друзей в разных странах, которые вообще не понимают, что у нас творится, считают своим долгом плюнуть в нас издалека! Из каких-нибудь там Тьмутараканей, не видевших нихера, кроме заскорузлой антисемитской пропаганды, они считают, что нет ничего интересного в том, что «какой-то Перец гоняется за какой-то Насраллой и ну их обоих в жопу, потому как в Тьмутаракани своих интеллектуальных дел по горло». Вот такие, с позволения сказать, приятели, мало того, что недальновидны - они не понимают элементарного: завтра они или их дети и внуки будут получать от всяких насралл, которые с Кораном или идеями Чучхэ или того же Мао – буквально то же самое, то есть сапогом по хлеборезке! Вот ведь какая оказия! Ну да хрен с ними. Таких друзей – за хер, да в музей! А теперь я приступаю к обещанному накануне.

- Итак, я уже докладывал почтенному собранию о том, что в старые, доисторические времена я, будучи ошалевши от неразделенной любви, совсем заплохел и слег. И это, заметьте, в практически молодом, вполне воспроизводящем возрасте. Побывав в городской больнице и не излечившись, я прибыл через год на усовершенствованное излечение в больницу областную. Казалось бы, пошел на повышение. Однако, это взгляд поверхностный и любительский, не профессиональный, то есть, что тут, что там – один хрен.

Всё зависит от врача.
Вот.
Тут то и зарылась собачка.
Об этом враче и речь.
Дело было зимой.
Мороз и пурга, холод и лед.
Я, молодой и красивый, валяюсь, как та собака, скулю от головных болей и прощаюсь с жизнью, такой короткой, учитывая какие-нибудь тридцать два годика от роду.

Бессонница, боли тут и там, всякие мысли гадкие типа пришел песец, вырубай электроэнергию.
Долго ли коротко, а везут меня с такими мыслишками в больницу укладываться. На себя мне было уже наплевать, а потому, натянул на себя, что было под рукой: тельник замызганный, трусы семейные, кондовые, пальтецо затрапезное, заношенное и затертое, да валенки, которые пимы в просторечии. Морозец под тридцать пять был в том незабвенном году.
Прибываем в больницу, в приемный покой, под белы ручки заводят меня туда и ох…
Смотрю я, братцы, сидит краля!
Ёксель-моксель, как говорили в народе в те незапамятные годы!
Ну, во-первых, белый халат.
Во-вторых, светло-серые глаза необъятной величины, да все густо унизаны длинными черными ресницами.
Вы уже в курсе, что, в отличие от уважаемого Доки, я завожусь от серых глаз, как он от черных! То есть, в поддыхе у меня сразу что-то то ли отмирает, то ли булькает, а то ли разгорается от этой замечательности!
Далее.
Волосы пепельные, носик прямой, грудь высокая.
Не смотрит красотка на меня и говорит:
- Раздевайтесь!
Знал бы, что будет такая врачица, я бы смокинг одел. Которого, правда, у меня отродясь не было.
В отсутствии смокинга я, очень стесняясь, по-быстрому стал скидывать тряпье, предварительно стянув с ног пимы, которые валенки.
Заметив при этом, что сероглазая искоса, одним краешком глаза, секла за моими неловкими манипуляциями.
Дальше всё шло под копирку.
Попал в палату, лечился, чем бог послал.
И, между прочим, приглядывался к ней поближе, затем завел разговоры на медицинские темы, а после выписки позвонил и пригласил в кафе.
За рюмкой кофе выяснилось, что она неудачно замужем, муж – доцент, однако пьет, как сапожник, было две дочери, одна из которых недавно умерла от какой-то страшной скоротечной болезни. Жалость к несчастной женщине, да еще такой красивой и представительной, выбила из моей головы низкие цели, зародившиеся еще в больнице.

Но дальше всё развивалось не по моему, а по её сценарию.
Она сама стала разворачивать рельсы в сторону более тесных отношений.
- Как это тебя угораздило так разрушить свое здоровье? Ведь ты молод, крепок, силен... Хотя, при такой лабильной нервной системе, это я говорю, как невропатолог, немудрено угробить себя. С чего это у тебя началось? Ты ведь ничего толком мне не рассказал в больнице. Ну, болит там и здесь, ну бессонница, ну то да се. Расскажи правду, может быть, я помогу тебе немедикаментозно.
Я рассказал. Про неудачную женитьбу. Про Риту. Про суицидные навязчивые мысли. Вы, мужики, об этом знаете подробно, не буду повторяться.

- Да, да, знаем, - включился Старик. – Ты бы ближе к койке, что ли...
- Несправедливо говоришь, товарищ, - одернул я приятеля. – Дай человеку разогнаться! Лучше, в качестве небольшого перерыва и прочистки Другом глотки для дальнейшего повествования, кинь два слова о месте, где мы находимся! Друг, перекури, что ли, а то ты вспотел...
- Ладно, - Старик привскочил. То ли ему надоела эта пластинка про Риту, то ли еще что, но он с пафосом начал:

- Первые упоминания Гамлы относятся к Бронзовому веку.
Крепость, однако, была разрушена, и снова восстановлена в середине второго века до новой эры. Возродили город иудеи. Об этом свидетельствуют обнаруженные в ходе археологических раскопок монеты, посуда и другие предметы. Следов других религий и культур, кроме иудейской, при раскопках найдено не было.

- Э, нет, братцы, - перебил Друг, - нехорошо так себя вести, дайте прокаркаться, я ведь только начал! Потом про Гамлу, она не убежит. С вашего позволения, продолжу.

Так вот.
Я забыл сказать вам, что у врачицы было символически красивое имя – Надежда.
Я внимал ей с надеждой на исцеление от недуга и еще кое с какой надеждой, принимая во внимание её чувственные губы, стройную фигуру и вызывающе-торчащие из под лифчика, через прозрачную кофточку, нежные бугры!
- Плюнь на эту выдуманную в твоем романтическом подсознании красивую сказку о великой любви, - предложила мне Надя, дожевывая огурцово-помидорный салат. – Тебе просто надо было её трахнуть – и вся твоя любовь растворилась бы в её жировых отложениях и складках на боках и ляжках! Брось ты! Из-за этого губить себя? Ну уж нет! Глупости, дорогой мой. Ты - видный мужик, а пропадаешь по какой-то ерунде. Забудь её и переключись!
- На что? Или на кого?
- Ты правильно понял. На меня!

Так, друзья мои, я стал соединяться в экстазе с Наденькой.
Ну что я вам скажу?
Отличная баба без комплексов.
Одевалась она всегда шикарно и с иголочки.
Оденет, бывало, все белое: костюмчик, кофточку и прочее и даже пальто белое, моднючее по тем временам.

Гуляем мы с ней, скажем, по городу.
Потом вдруг и внезапно воспылаем друг к другу – шасть в подвал какой-нибудь, а там грязь, мусор и прочее! Молодец женщина!
Прижму её к какой-нибудь стенке, отделаю под орех, а она только отряхнется со смешком, и двигаем дальше, я – уставший, но удовлетворенный, она – удовлетворенная, но со страшно-грязными пятнами на модном белом пальто.

Дома у неё я питался отменной окрошкой, которую она знатно готовила, а потом в койке мы предавались планам на будущее.
Совместное, я имею в виду.

И эта сказка продолжалась месяца три, пока мне вновь не стало плохо. То ли от пере..., то ли от недо... - не буду врать, не знаю.

Снова больница, и снова та же палата, но уже с её помощью, по её протекции, так сказать.
И вот тут началась чепуха.
Дай глотнуть, Дока, а то в жабрах пересохло!

Тихий голос Друга умолк, и наступила тишина.

Тишина в таком месте и при таких пейзажах – это что-то особенное.
Весь Кинерет – как на ладони.
Вокруг него гигантское зеленое кольцо средиземноморской растительности, впереди, за террасами Тверии - вздыбленные холмы, уходящие вверх к уровню моря, так как озеро сидит в ложбине ниже этого уровня.
А справа и слева - выжженные солнцем серо – желтые холмы, слева уходящие к Бейт-Шеану и в Иорданию, а справа – к Голанским Высотам.
Дух захватывает.

И именно поэтому, вероятно, снова вставился Старик.
- Ты остынь, Дружочек, - просительно начал он, - а я малость покукарекаю, лады?

Друг молчал, видимо переживая перепетии прошлого, а я расслабился от пейзажа.
Он меня завсегда расслабляет.
Категорически.

- Так вот, - продолжил Дед.
Гамла была построена царем Александром Янаем, царем из династии Хасмонеев, как мирный город, с невысокими стенами. Название города происходит от ивритского слова гамаль, верблюд. Холм, на котором мы сидим, похож на верблюжий горб.
Во время Иудейской войны шестьдесят третьего года в город бежали от римлян жители Верхней Галилеи и всего плато Голан.
Город держал осаду в течение семи месяцев, выдержал штурм, и пал, когда были разрушены городские стены. Жители города, отступая, поднялись на скалу, и, в давке боя, были сброшены в ущелье, пять тысяч человек, женщины, дети. "Повсюду раздавались душераздирающие крики умирающих, и кровь, запрудившая весь город, лилась по склонам. Потеряв надежду на спасение, многие евреи хватали жен и детей и бросались вместе с ними в глубочайшее ущелье... Так пала Гамла».
Это я по памяти цитирую Иосифа Флавия, его книжку «Иудейская война».

Вот такие были здесь дела, Друг. А ты говоришь: Надежда, Надежда. Отдохнул? Тогда продолжай и извиняй меня, старика, за то, что мешаю тебе отдаваться воспоминаниям.

- Да, значит, загремел я снова в больницу к Надежде.
Как-то вечерком, а точнее, ближе к ночи решил я поиграть с ней, она как раз дежурила.
Выплываю, значит, из палаты и, крадучись, подползаю к сестринскому посту, где она сидела – сюрприз, значит, приготовил.
Ага.
Сюрприз как раз мне и достался!

Из-за угла слышу, как она под сурдинку, нежно мяукает по телефону:
- Конечно, дорогой, да, милый...- в таком духе.

Задумался я на полшаге.
Как же так?
Милый, вроде еще давеча был я, а кто же там, в трубке сидит?
Еще один милый?
Ладно.
Развернулся культурно, чтобы не мешать, не рвать пуповину, так сказать, любовной связи, и отвалил.

Через пару дней в одной из палат двое молодых больных - жеребчиков моего возраста, видя мои завихрения вокруг доктора, по-товарищески разъяснили мне ситуацию.
Эти ребята – хроники, и каждые полгода лежат в этом отделении.
С молодым задором и даже с некоторой радостью они, перемежая каждые два слова нецензурщиной, нарисовали кистями и маслом холст из которого выходило, что Наденька отымела за последние несколько лет не только их, но и ещё целый табун жеребцов разных пород – от сивых меринов до задорных коньков-горбунков, в поисках того единственного, на которого сильной её дланью будет одет хомут, в зубы – железо, а вместо попоны она приспособит огромный карман, в который её будущий суженый сможет складывать пачками банкноты!

Вот такая у меня, стало быть, была в молодости Надежда.
Правильно сказал в старину толковый мужик Данте: «Оставь Надежду всяк в нее входящий!».
Я и оставил.
Потом у меня появилась Вера.
С ней я по сей день.

Мы помолчали.
- Да брось ты расстраиваться, Дружище, - пропел Старик, - ну их, баб! И без них славно!
А, кстати, где твоя сегодня?
- Так она вместе с Доковой Любовью по Испании с Португалией шастает, ты что, не знал? Как раз за два дня до этой суматохи они уехали на месячишко отдохнуть от нас, старых козлов.
Но во всяком случае, три литра у нас на кону.
И будем иметь это в виду!

Я включил радио в машине.
И з с в о д к и н о в о с т е й
Сегодня, 23 июля 2006 года ракетами Хисбаллы в Хайфе, Кирьят-Ате, Нешере, Кирьят-Шмона, Тверии и других населенных пунктах Севера Израиля были убиты двое израильтян, девяносто три пострадавших, девяносто три ракеты разорвались на территории Севера, нанесен ущерб жилым домам и промышленным предприятиям.

С п р а в к а.
Первые упоминания Гамлы относятся к Бронзовому веку.
Крепость, однако, была разрушена, и снова восстановлена в середине II века до новой эры.
Возродили город иудеи. Об этом свидетельствуют обнаруженные в ходе археологических раскопок монеты, посуда и другие предметы. Следов других религий и культур, кроме иудейской, при раскопках найдено не было.
Крепость была построена таким образом, что на возвышенность, где она расположена, вела всего одна тропа. Только по этой тропе можно добраться до Гамлы и сегодня.