artur_s (artur_s) wrote,
artur_s
artur_s

Categories:

Нога балерины - 2

предыдущее здесь: https://artur-s.livejournal.com/6316842.html

Я поделился с Плисецкой:

— Какая ужасная зависимость! Почему я должен его спрашивать? Я ведь лечу вас не в институте, а дома.

Она воскликнула:

— Зависть! Пошлите его на …! — в выражениях она не стеснялась. — Вы думаете мне не завидуют и не распускают грязные слухи? Совсем недавно, в 1967 году, сразу после шестидневной войны и победы Израиля над арабскими странами, в газете «Правда» поставили без моего разрешения моё имя под письмом протеста против Израиля. Там стояли подписи всех известных евреев, учёных и работников искусства, — нас выставляли на мировой позор. Все евреи втайне гордились победой Израиля, но говорить об этом вслух боялись. А после той фальшивой подписи на меня сразу обрушился шквал сплетен.

Я спросил:

— А если бы вы запротестовали против этого, неужели власти могли сделать что-либо с вами, такой знаменитой?

— Всё могли! Они не дали бы мне танцевать, сломали бы мою жизнь, стёрли бы меня в порошок. Я для них такое же говно, как все.

Но сплетни сослуживцев не помешали мне лечить её по-своему. Из-за большого преклонения перед ней я всегда был готов к ней приезжать. Стоял морозный и снежный январь, мой «Жигулёнок» стыл под шубой снега. Но машина Плисецкой, с шофёром, всегда была у меня на подхвате, и это облегчало нагрузку. Я бывал у неё ежедневно по два, а то и три раза, для её успокоения. Больному всегда нужно внимание и ободрение. А Плисецкая нуждалась в этом в три раза больше, чем кто либо.

Но вот нога перестала болеть, я с удовлетворением видел, что отёк спал, цвет кожного покрова восстанавливался, на месте хлопьев замороженной кожи формировался новый слой, замещая умерший. Теперь я сам уверился в излечении внешнего вида ноги и убедительным тоном рассказывал ей, что происходит, вселял веру в улучшение.

Из-за гипсовой лонгеты она была прикована к постели, её мышцы слабели. Я привёз ей костыли и показвал, как ими пользоваться. Она попыталась неумело прыгать на одной ноге, опираясь на костыли, я поддерживал её, чтобы не упала. Видеть Плисецкую на костылях — это было ужасное зрелище. Ей нужен был walker (ходилка), для упора на руки, какие были в больницах во всём мире. Но в Советской России их не производили.

Я учил её делать разные упражнения, чтобы не ослабли обе ноги. И вот парадокс: она перетанцевала десятки разных балетов, наизусть помнила все сложнейшие движения, но никак не могла запомнить самые простые упражнения. Смотрела на меня внимательно, переспрашивала:

— Это вот так?

— Не совсем так. Лучше делайте так.

— А сколько раз?

— Делайте каждый час по десять движений.

— Ой, как это сложно запоминать!

Только я уезжал домой, она звонила:

— Вы сказали мне сгибать ногу в колене десять раз каждый час. Можно делать больше и чаще?

— Нет, нельзя — ваши мышцы ещё слабы, им нужна постепенная нагрузка.

— Но нога — это же мой инструмент. Для бухгалтера это неважно, а мне нужна полностью здоровая нога, и как можно скорей. Ну, пожалуйста, я хочу скорей.

— Майя Михайловна, слушайтесь меня.

Чтобы она следовала моим указаниям, я должен был подчинить себе её волю. А Плисецкой подчиняться ой как нелегко — натуре богатой, бурной и избалованной. Она была настоящая львица во всём. Но часто видя меня рядом, она ко мне привыкала, как львица привыкает к дрессировщику.

* * *

Иногда, после перевязок и упражнений, я оставался сидеть возле её кровати и мы беседовали на отвлечённые темы — о жизни и искусстве. Как-то раз она задумчиво сказала:

— Я иногда думаю: какие великие люди были в нашем Большом театре: Шаляпин, Нежданова, Собинов. Какие про них рассказывают интересные истории.

Я слушал и думал: а ты сама? Ведь и про тебя будут рассказывать интересные истории, ты тоже великая.

Она была очень живой рассказчик, я поражался остроте и меткости её мыслей и рассказов. В её натуре была богатая палитра эмоциональности — говорила она так же эмоционально как и танцвала.



Она рассказывал о разных эпизодах из своей яркой жизни. Ничего о ней и её семье я не знал и впервые услышал, какое было у неё непростое и тяжёлое детство. Семья происходила от деда — известного зубного врача Мессерера. Все его дети — трое сыновей и дочерей — стали известными актёрами. Двое — дядя Асаф и тётка Суламифь — были в 1930-е — 1940-е годы ведущими солистами балета Большого театра. Отец, Михаил Плисецкий, преданный коммунист, занимал большой пост советского представителя на острове Шпицберген. Но в 1937 году его арестовали и расстреляли, а в 1953-м посмертно реабилитировали «за отсутствием состава преступления». Её мать Рахиль, киноактрису старого немого кино 1920-х годов, арестовали и сослали. Детей — Майю и двух младших братьев Александра и Азария — воспитывали родные. Можно ли удивляться, что она крепко не любила советскую власть и говорила о ней злобно.

Но сама власть, её главные властелины, Плисецкую как раз очень любили: она танцевала перед Сталиным на его 70-летии — вскоре после этого ей дали звание заслуженной артистки; потом она много раз танцевала при Никите Хрущёве, развлекая балетом «Лебединое озеро» его и его иностранных гостей — ей дали звание народной артистки республики; после отставки Хрущёва она так же развлекала Леонида Брежнева, и получила звание народной артистки Советского Союза и высшие ордена.

Мне она рассказывала про выступление перед Сталиным:

— Это было в 1949 году, я была молодая солистка Большого. Меня вызвали в комсомольскую организацию: тебе доверена большая честь — выступать на концерте перед самим товарищем Сталиным в день его семидесятилетия. У меня от страха сердце ёкнуло. Коммунисты тогда сделали из этого грандиозное всенародное торжество — Сталин был выше отменённого им Бога, ему все были обязаны поклоняться. Концерт был в Георгиевском зале Кремля. Мне дали исполнить «уличную танцовщицу» из балета «Дон Кихот», там большие прыжки. В тесной артистической уборной я переоделась к выступлению и перед открытием занавеса направилась через сцену к ящику с канифолью для туфель, чтобы не скользить. За кулисами на каждом углу стояла мрачная охрана. Один меня остановил: «Куда?» — «Я поканифолиться» — «Завтра поканифолишься!». Я съёжилась от страха. Начала танцевать — катастрофа: паркетный пол до блеска натёрт воском, скользко, я боялась упасть. Сталин сидел за столом с китайским вождём Мао Цзедуном, близко от сцены, смотрел на меня грозно. Я чувствовала на себе угрюмый взгляд его жёлтых глаз и видела рыжие усы. Страшно было, но обошлось. Ну а когда после его смерти в 1953 году к власти пришёл Хрущёв, Сталина развенчали и началась хрущёвская оттепель, уже стало не так страшно. Хрущёв при личных встречах говорил: «Какая вы маленькая! А со сцены кажетесь большой» — сцена всегда крупнит. На спектакли Хрущёв приводил в царскую ложу своих гостей — короля Афганистана, шаха Ирана, президентов разных стран. И всегда только на «Лебединое». Им балет нравился, они такого не видели, приходили после представления с Хрущёвым за кулисы, благодарили. А он мне шептал: «Если бы вы знали, как я устал смотреть «Лебединое озеро» по необходимости». Ну а потом и Хрущёва сняли и развенчали в 1964 году. Теперешний наш вождь Брежнев любит целоваться — при каждой встрече на приёмах в Кремле лезет поцеловать меня в щёку.

Властители вряд ли понимали высокое искусство Плисецкой, но были горды успехами советского балета как достижением социализма. В одной из песен Владимир Высоцкий писал с иронией: «… а также в области балета мы впереди планеты всей».

И хотя власти награждали Плисецкую званиями и орденами, однако долго не хотели выпускать на гастроли на Запад. Наконец, когда выпустили, её слава разлетелась по всему миру.

* * *

Прошло более месяца, наступил день, когда я снял с ноги Плисецкой гипсовую лонгету, но движения в суставах были скованные, и я решил, что ей надо делать упражнения в тёплой воде. Тем более что новая кожа полностью сформировалась,

Она была счастлива — уже давно она не могла купаться и принимать душ. Но до ванной надо добраться, а она плохо двигалась с костылями. Родиона не было дома, я заполнил ванну тёплой водой, взял мою пациентку на руки, она обняла меня за шею, и я понёс её в ванную и бережно опустил в воду. Она весила всего сорок семь килограммов. Пока я её нёс, сам себе не верил: сколько раз я видел, как балетные партнёры носили её на сцене, а теперь я сам несу на руках Майю Плисецкую!

Эти упражнения надо было делать каждый день, и я ещё несколько раз носил её в ванную, потому что Родион не всегда был дома. Он тогда писал кантату «Ленин в сердце народном» — собрание песен на народные сказания. Вся страна готовилась отметить столетие со дня рождения Ленина, партийные организации требовали, чтобы все театры, все выставки и новые сочинения были посвящены Ленину. Культ Ленина коммунисты подняли выше культа Иисуса Христа у верующих. Родион не был членом партии, но для карьеры включился в эту гонку. К нему приходила знаменитая певица Людмила Зыкина, исполнительница русских народных песен и романсов, любимица Брежнева. Они с Родионом репетировали в его кабинете под рояль рассказ старой гардеробщицы, как она, из любви к Ленину, пришила недостающую пуговицу на его пальто. Рассказ, полный умиления перед Лениным, действительно существовал, его даже печатали в школьных учебниках. Щедрин переложил его на музыку в ряду с другими подобными. Из его кабинета слышался низкий зычный голос Зыкиной.

Меня эта тематика удивляла, но я, конечно, не показывал вида. А Зыкина сразу ещё пела, как в 1919 году на Кремлёвском субботнике по расчистке территории Ленин вместе с другими тащил на плече бревно. На эту тему даже была написана большая картина. Через пятьдесят лет, в 1970-м, власти восстановили традицию субботников по всей стране. Это считалось Ленинским почином. Плисецкая, слушая пение, злобно воскликнула:

— Вот ещё придумали эти ё…ные ленинские субботники — заставляют людей говно подбирать. И нас, балетных, тоже гоняют.

Тогда я решился прочитать ей своё слишком смелое для того времени стихотворение «Великий почин», из моих подпольных стихов, которые я никому не показывал. Но у нас с ней уже были такие близкие душевные отношения, что я не боялся:

Весенним днём, давным-давно,

Один мудак поднял бревно,

И с той поры полсотни лет

В его стране покоя нет.

Сумели люди из бревна

Наделать всякого говна,

Распространив на целый мир,

Как коммунизма сувенир.

И все готовы в каждый миг

Поднять истошно бравый крик,

И как один все заодно

Ещё сто лет таскать бревно.


Они с Родионом смеялись и записали стих на бумаге, чтобы читать другим. Я волновался, чтобы меня не арестовали. Но они обещали не раскрывать имени автора.

Упражнения в воде были настолько успешны, что вскоре я разрешил Плисецкой начать наступать на ногу, но только осторожно, на невысоком устойчивом каблуке. Она была счастлива и сказала мне:

— Я хочу, чтобы вы всегда были моим доктором.

И подарила мне свой портрет, подписав «С благодарностью»

Своевольная гордая львица стала совсем ручной. И вскоре мы перешли на ты.

* * *

Любителям балета он представляется фейерверком наслаждения: музыка, танцы, декорации, красивые длинноногие балерины… И нравятся сами бесхитростные истории, заложенные в основу представления. Чего же ещё лучше! Однажды Плисецкая пожаловалась мне на пёстрое однообразие классического балета. Она рассказала историю бюрократических трудностей, какие ставили перед ней, когда она добивалась постановки балета нового типа «Кармен» на сцене Большого театра:

— Я двадцать пять лет танцевала всё тот же старый репертуар. «Лебединое озеро» я танцевала более семисот раз. Это прекрасный балет, великая музыка Чайковского. Но для исполнителя это всё одно и то же — старая классика. Мне надоело, захотелось чего-то нового. Постановка балета «Кармен» была кубинская, его ставил по моей просьбе кубинец Альберто Алонсо, всё в новой смелой манере, все сцены и все движения отличны от классических балетов. Кубинцы хотя считаются коммунистами, но они были ближе в прогрессивному миру и не такие ханжи, как советские бюрократы.

Майя Плисецкая в балете "Кармен" Фото: Огонек



Я создала образ Кармен таким, каким его описал французский писатель Проспер Мериме в середине XIX века. Из-за популярности оперы «Кармен» яркий образ стал нарицательным. А Кармен была простая испанка лёгкого поведения. Она полюбила и завлекла солдата Хозе, потом бросила его. Хозе требовал её возвращения и грозил убить, но она не пошла против своей воли и погибла от его ножа. Вот и вся история. Основа характера Кармен — это романтизм и свободолюбие. Я так её и создавала в танцах на музыку Бизе, специально обработанную и обострённую для ритмов балета Родионом Щедриным. Но министр культуры Фурцева запретила выпуск балета. Она коммунистка, выдвиженец партии из бывших рабочих, начинала ткачихой. У неё понятие простое, пролетарское : если Кармен популярная, значит её надо показать возвеличенной. Она считала, что нельзя показывать Кармен в том виде, как я её танцевала. После просмотра балета Фурцева заявила:

— Балет в таком виде выпускать нельзя. Вы, Майя Михайловна, из героини испанского народа сделали уличную женщину.

Ну ты знаешь, я ведь всегда найду, что сказать, но на определение Кармен как героини народа я просто онемела, не знала, что ответить. Фурцева, конечно, никогда не читала Мериме. Про неё вообще ходит такая шутка. Спрашивают: как вам нравится министр культуры? Отвечают: мне не нравится культура министра.

А она горячилась и кричала:

— У вас не танцы, это сплошная эротика. Особенно в неприличном любовном адажио. Прикройте хоть голые ляжки, наденьте юбку. Это чуждый нам, коммунистам, путь в искусстве.

Дело дошло до того, что сам Брежнев потом сказал: «Ну, Плисецкой можно один раз в жизни позволить сделать, что она хочет». Так мне разрешили танцевать Кармен, и этот балет стал гвоздём всех программ и сезонов.

Я слушал её рассказ с интересом и предложил:

— У меня есть эпиграмма на Фурцеву, хочешь послушать?

Не хватает нам культуры

Для пролетарской диктатуры,

Будет бывшая ткачиха

Управлять культурой лихо.



— Это ты написал?

— Я.

Как она смеялась! И записала эпиграмму на листе бумаги:

— Буду показывать знакомым.

Тогда я принёс ей свою новую книгу детских стихов. Она схватила её и стала читать с живым интересом:

— Ой, мне нравятся детские стихи! Оставь её мне, я перепишу стихи и буду показывать другим.

— Я подарю её тебе.

— Ой, спасибо. Родион, Родион, иди сюда — Володя принёс мне свои стихи. Замечательные!

Так я приобрёл двух новых читателей и поклонников моей поэзии. Внимание таких высоких талантов мне было лестно.



* * *

Между мной и ними установились дружеские отношения, мы втроём садились за стол, домработница Катя готовила для меня мои любимые блюда, а Майя и Родион ели мало. Жили они довольно скромно, хотя по советским меркам были очень богатыми: большая квартира, дача (небольшая), три машины: «Волга» и «Ситроен» для Майи, «ровер» для поездок Родиона на рыбалку. Дом у них был полон дорогих вещей — подарков от знаменитых людей. Родион был плодовитый композитор, но богатство во многом шло от долларов, которые Майя получала за гастроли по миру. Театры всех стран платили ей большие деньги, но по советским правилам она обязана была отдавать 90 процентов государству. Это её злило, она рассказывала, как это обидно и унизительно:

— Я танцевала в Америке с Рудькой Нуриевым. Нуриев перебежчик на Запад, и нам запрещали встречаться с ним. Но он гениальный танцовщик, и там нас позвали вместе. Нам заплатили по десять тысяч долларов. Он положил деньги в карман и уехал. А я должна сдавать их в министерство. Их пересчитают и из большой кучи выделят мне тоненькую пачку -10 процентов. Это за мой труд. Это так унизительно!



* * *

Но вот наконец разорванная мышца её левой ноги окрепла, и я разрешил ей осторожно начать заниматься балетными упражнениями перед зеркалом. Сама она всё ещё сомневалась и так привыкла к моим указаниям, что попросила меня:

— Ты побудь со мной рядом, подсказывай, что моей ноге невредно делать.

У неё в квартире была комната с зеркальной стеной и поручнем для поддержки. Она попросила прийти на первые занятия своего дядю Асафа Мессерера — для руководства. Он был знаменитым в прошлом солистом Большого театра, народным артистом СССР, и славился высоким умением преподавателя. Мы были втроём в зеркальной комнате, она стояла перед зеркалом, он давал ей указания, как балетмейстер, а моим делом было следить, чтобы они не вызвали перегрузку ноги. Она спрашивала меня:

— Это можно?

После нескольких дней занятий я уверился, что её нога выдерживает нагрузку. Теперь можно было начинать разминки и репетиции в театре.


Часть третья

После более двух месяцев лечения Плисецкая наконец уверилась, что её нога окрепла и захотела начать разминки и репетиции в театре. Но она попросила меня:

— Всё-таки я боюсь оставаться без твоего контроля — как бы не перегрузить ногу. Я прошу тебя, чтобы ты поехал со мной вместе в театр.

По вторникам каждое утро артисты балета Большого театра должны были приходить в 10 часов утра для политзанятий — лекторы читали им лекции о международном положении и об успехах Советского Союза. В 11 часов начинались обычные упражнения разогревания, а потом репетиции.

Майя сказала пару нецензурных слов про лекции:

— Пока они слушают эту… лекцию, я покажу тебе сцену театра, мою сцену.

И вот мы подъехали к артистическим входам театра на его левой стороне. На стоянке машин много иностранных марок. В то время это было редкостью, но знаменитости Большого балета хорошо зарабатывали и покупали их в гастрольных поездках заграницей. Входов сотрудников несколько, для ведущих солистов и дирижёров — отдельный. Майя, в норковой шубке и шапке, легко впорхнула в подъезд, её радостно приветствовал швейцар:

— Майя Михайловна! Как я рад опять видеть вас!

Он уставился на меня, она объяснила:

— Это мой доктор. Выпишите ему пропуск, он будет со мной на репетиции.

Швейцар звонил в дирекцию, а я оглядывался вокруг: так вот через какие комнаты входили в театр все музыкальные знаменитости мира! Пропуск выписали, и Майя повела меня за кулисы сцены. Внутреннее устройство театра, тем более такого громадного и знаменитого, как Большой, — это то, что никто обычно видеть не может. Меня это интересовало и притягивало. Всё было пусто, только работали над декорациями несколько рабочих. Мы прошли под высоченные занавеси кулис, Майя рассказывала:

— Вот здесь я обычно стою, жду выхода и грею мышцы ног и спины упражнениями. Когда такты музыки приближаются к выходу, я становлюсь в позицию и выплываю или выскакиваю на сцену.

Пустая сцена была отделена от зрительного зала массивной противопожарной асбестовой занавесью-стеной. Майя попросила рабочих, они включили механизм и подняли эту стену. Знаменитый занавес театра за ней был открыт, и я увидел громадный полутёмный зал с блестками золочёных лож. Смотреть в зал со сцены, в обратном направлении, было захватывающим зрелищем. Громадность сцены и вид зрительного зала с неё подействовали на меня подавляюще: я чувствовал себя ничтожным в таком великом пространстве. Я подумал, что актёрам надо иметь привычку к этому величию. А Майе всё это было родное и привычное, и она быстро порхала по сцене.

Дощатый пол сцены был слегка покатый в сторону оркестровой ямы. Майя говорила:

— Ты не можешь себе представить, как я люблю этот пол. Я просто влюблена в него. Я танцевала на всех знаменитых сценах мира, ни на одной нет такого замечательного пола. Я знаю здесь каждую доску, с каждой у меня связаны воспоминания. Вот от той до этой я делаю прыжок-полёт, который сама придумала в «Дон Кихоте».

Я помнил её знаменитый танец в том балете, прикинул глазами расстояние и изумился — получалось, что она пролетала в воздухе почти десять метров! Из зрительного зала это расстояние не определишь.

Я всматривался в дощатый пол и представлял себе, как он оживает, когда на нём появляются сотни артистов, гремит музыка, и все они двигаются — танцуют или поют. И вот я стою здесь с Майей Плисецкой — царицей этой сцены. У меня захватывало дух.

Она повела меня наверх, в свою гримуборную:

Галина Уланова и Майя Плисецкая во время репетиции. 1969 год. Фото www.uznayvse.ru
Галина Уланова и Майя Плисецкая во время репетиции. 1969 год. www.uznayvse.ru
— Мы делим эту комнату с Улановой и Семёновой. Ты их сейчас увидишь на репетициях. А пока подожди в коридоре, я переоденусь.

Все помещения были довольно простые, крашенные светло-серой краской, но я с восторгом думал, как тут проходят все эти знаменитые люди. Ведь балерины Уланова и Семёнова были звёзды такой же величины, как Плисецкая, хотя обе уже перестали танцевать и только вели репетиции как преподаватели.

Майя вышла, переодетая в обтягивающий чёрный костюм, на ногах балетки.

— Пошли, теперь наши балетные будут собираться в классном зале. Я тебя всем представлю. А ты не давай мне увлекаться на разминке, чтобы я не сделала чего-нибудь лишнего.

В большом зале по стенам шли поручни, за которые артисты держатся, упражняясь, и зеркала, чтобы проверяли своё отражение. В углу — пианино для аккомпанемента. Я чувствовал себя неловко в незнакомой обстановке и встал недалеко от входа, Майя рядом. Один за другим появлялись балетные, все в разных тренировочных костюмах, зачастую старых и рваных. Они с радостной улыбкой подходили к Майе, заговаривали, некоторые целовали, и все с интересом косили на меня. Она меня представляла:

— Это мой спаситель.

Передо мной вереницей проходил весь Большой балет. Нельзя себе представить другое такое сборище молодых красавиц и красавцев: все стройные, худые, с какой-то особой горделивой постановкой корпуса, со своеобразной лёгкой походкой. Да и неудивительно — их отбирают ещё детьми и потом десять лет обучают и тренируют в балетной школе. Мужчины все высокие, с прекрасными фигурами — широкими плечами, узкими тазами. Женщины показались мне ростом меньше обычного, со стройными длинными ногами. Вблизи они оказались непомерно худыми, как истощённые — никаких обычных женских форм тела ни спереди, ни сзади. Я ожидал увидеть этих молодых людей оживлёнными, весёлыми, но, к моему удивлению, многие шли вяло, устало, лениво позёвывая; некоторые мужчины держались руками за свои плечи или поясницы — знак боли. Впечатление, будто среди них много инвалидов. Майя прокомментировала:

— У наших мужчин мышцы устают от прыжков и подъёмов балерин. Но погоди — ты увидишь, как они будут прыгать, когда разогреются на упражнениях.

Лица некоторых были мне знакомы: вот два брата Майи — Александр и Азарий, артисты средней величины (я ходил к Майиной маме вместе с ней и познакомился со всей семьёй). А вот Владимир Васильев, премьер труппы, он морщится от какой-то боли, за ним второй премьер Марис Лиепа, бывший муж Майи, он тоже вялый и даже слегка прихрамывает. А вот и знаменитая Екатерина Максимова, жена Васильева, миниатюрная, как девочка-подросток, и такая хрупкая, что непонятно, как она может танцевать тяжёлые ведущие партии. Подошёл Николай Фадеечев, Майин постоянный партнёр, пожал мне руку:

— Спасибо вам за Майю.

Она попросила его:

— Подними меня, а то я отвыкла.

Он лёгким движением, в одно мгновение поднял её над головой. Как он это делал? Майя плавно двигала руками, как плыла, а опустившись на пол, сказала мне:

— Пойдём, я представлю тебя Улановой и Семёновой.

Эти две знаменитости, которых все привыкли видеть на спектаклях порхающими над сценой в белых юбках-пачках, вблизи выглядели как пожилые женщины, в обычных платьях и в обычных туфлях, но очень стройные. Майя подвела меня со словами:

— Это мой спаситель, он меня буквально спас.

Мне неловко, я смущённо улыбался. Они приветливо улыбнулись, пожали руку:

— Спасибо вам за Майю.

В это время в зал пришла аккомпаниаторша, молодая женщина. На фоне истощённых фигур балерин у неё были обычные формы тела; она показалась мне привлекательней балерин. Все выстроились у стен, взялись за поручни и начались упражнения. Все одинаково ритмично поднимали ноги, подпрыгивали, откидывались назад. Это продолжалось полчаса. Я следил за Майей и давал ей знак — делай помедленней, не увлекайся.

Следующие упражнения были в центре зала. Те самые балерины, которые вблизи казались страшно истощёнными, теперь в элегантных движениях пируэтов и в кружении на пуантах выглядели идеалом прекрасных фигур. Мужчины поднимали их, приседали и подпрыгивали. Поразила меня Катя Максимова — она развивала такую бешеную скорость в кружениях фуэтэ и так высоко подпрыгивала, что нельзя было представить, как выдерживает её хрупкое тело.

Завершающими упражнениями были прыжки-полёты. Этого я Майе не разрешил — рано, особенно если она захочет сделать свой десятиметровый прыжок. Под бравурную музыку разгорячённые мужчины один за другим помчались кругами по залу, выбрасывая вперёд одну ногу и высоко взлетая. Куда девались их ужимки от болей! С поразительной скоростью они пролетали прямо передо мной. Впечатление было такое, что это скачут бешеные кони — от их полётов веяло ветром и несло потом.

В этот день я смог по-настоящему оценить, какую громадную физическую работу должны делать артисты балета, чтобы показывать зрителям изящные танцы на сцене.

* * *

В сезон 1970 года в Большом театре выступал Парижский балет. Эта балетная труппа была в Москве впервые, и гастроли стали сенсацией театрального мира. Гвоздём их программы был «Собор Парижской Богоматери» в постановке знаменитого балетмейстера Ролана Пети, на сюжет романа Виктора Гюго — любовь горбуна Квазимодо и красавицы-цыганки Эсмеральды. Вся Москва, как говорится, сходила с ума, хотела попасть на этот балет.

продолжение следует
Tags: Майя Плисецкая
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments