artur_s (artur_s) wrote,
artur_s
artur_s

Беглец - 5.

предыдущее здесь: https://artur-s.livejournal.com/6347876.html

Из моей книги "Повести, рассказы, истории"




Глава девятая.

Дни шли за днями.
Моше привыкал к новой обстановке, к жуткой жаре, от которой даже ночами было трудно дышать, особенно в хамсинную пору!

Хамсин – это по-арабски означает "пятьдесят".
Считается, что примерно пятьдесят раз в году налетает на Палестину горячий ветер с мелкой пылью из пустыни Сахара в Африке или из пустынь Аравийского полуострова, оседает тонким жёлтым слоем на землю, на деревья, на дома; забивает нос, затрудняя дыхание, скрипит на зубах.

Во время хамсина тяжелеют тёмные низкие тучи, серо-жёлтый туман стоит в воздухе, и палящего солнца не видно в этой, почти осязаемой каше.

День-другой, и хамсин уходит, рассеивается, и снова высоко стоит яркое солнце и голубеют небеса, и на душе светлеет, и становится спокойнее после этих тревожных, давящих дней.

Брат в письмах называл его только вторым именем – Давид, рассказывал о жизни его семьи, о каких-то житейских проблемах, и ждал его у себя.
Моше, в основном, поздравлял Зейлика с праздниками еврейского календаря и коротко сообщал о себе: жив, здоров.

Время шло, особых событий не происходило, все в лагере ждали освобождения, но не знали, откуда оно придёт.
Лена заскучала, замкнулась, видя, что Моше не проявляет к ней должного интереса, стала резкой и молчаливой. Они почти перестали разговаривать.

Размеренную жизнь лагеря ничто не нарушало, кроме писем от родственников и знакомых, в которых сквозила надежда на скорое и резкое изменение ситуации.
Зима началась в декабре.

Конечно, по Союзным меркам, это была, скорее, осень.
Сначала пошёл мелкий дождь, потом стало прохладнее, затем начались настоящие грозы с громом и молниями, разрывающими, казалось, небо и землю, а потом, в январе, пошли настоящие проливные тропические дожди.

Стало холодно.
До заморозков дело не дошло, но кутаться, особенно ночью, пришлось во что попало. И, тем не менее, ну что это за зима, без снега, сугробов, морозов?

Ведь последние двадцать лет Моше пережил такие суровые зимы в Сибири, что эта южная зима вызывала лишь недоумение, но и радость оттого, что не надо шубы и валенок, что деревья вокруг, как были зелёными и красивыми, так и остались такими же и в январе, а затем и в феврале, и в марте!

Наконец, в 1948 году произошло то, чего все люди в лагере ждали так нетерпеливо всё время их, фактически, заключения!
Четырнадцатого мая было объявлено о создании Государства Израиль.
Британские войска покинули Палестину.
Двери лагеря раскрылись, и Моше-Давид, смог встретиться с ним и его семьёй в Хайфе.

Зейлик жил на Адаре, нижнем районе Хайфы, прямо напротив морского порта.
Двухкомнатная квартирка, конечно, была мала для его семьи из пяти человек, его самого, жены Дины, двух дочерей и сына.
А тут ещё к ним присоединился и Моше!
Теперь уже вшестером в двух комнатах – это здорово напоминало коммунальное жильё в стране исхода!

Flag Counter



Девочки, особенно младшая, Гения, помогали дяде в изучении иврита.
Неподалёку от дома был ульпан – языковые курсы для репатриантов. Иврит давался ему легко: сказывались уроки ещё в хедере, в детстве.
А тут ещё Гения, пятнадцатилетняя, светловолосая с зелёными глазами, бойкая по характеру и толковая от рождения, – тараторила с ним только на иврите, идиш она знала неважно.

– Конечно, ты натерпелся в Атлите, – говорил Зейлик, – но в двадцать четвёртом, когда я с женой и двухлетней Ханочкой поселился в палатке, было не легче! Однажды осенью, в ноябре, палатку сорвало ветром, и мы втроём оказались под дождём тёмной ночью. Я сказал: Хватит! и решил возвращаться на Украину. Но жена, молодец, отговорила, пристыдила, и мы остались! Так что, братишка, держись! Всё равно, это наша страна! И она крепнет!

В доме он старался быть редко, чтобы не докучать Дине, с утра до вечера хлопотавшей по хозяйству.
Как-то, бродя по узким, извилистым улочкам города, то резко вздымавшимся в гору, то круто спускающимся вниз, с горы Кармель, к морю, он обнаружил дверь в здание, на которой прочёл: "Открывается курс бухгалтерии". Немедленно записался.

Он ещё не забыл тех трёх довоенных лет, когда ему пришлось работать бухгалтером в Новосибирске в Управлении торговли, куда ему помог устроиться тот самый дядя Лёва, перетащивший всю семью из голодного Жванца и ставший начальником на фабрике имени ЦК швейников.

Однажды вечером на Адаре он встретил Лену, с которой почти не контактировал последнее время в Атлите: она почему-то держала его на расстоянии.
А тут, как будто не было этого отчуждения! Она бросилась ему на шею и заплакала. Давид стоял ошарашенный: такая строгая, недоступная – и вдруг…
– Я так по тебе скучаю! – прошептала она.

Он не знал, что ответить.
Честно говоря, он её уже немного забыл.
Все перипетии судьбы так на него навалились, что о женщинах вообще, и о ней, в частности, он как-то не думал, хотя ночами приходилось тяжко: природа давала о себе знать.
– Давай, погуляем, поговорим, – снова взяла Лена инициативу в свои руки.

Человеку, привыкшему к равнинной местности, нелегко гулять по улицам Хайфы.
Наверх – вниз, поворот, еще поворот, и ещё раз поворот в противоположном направлении, и снова вниз – наверх, к повороту, и там наверх и вниз, к морю!

Вся Хайфа расположена на горном кряже Кармель, который от залива уходит на юг, вдоль моря, на десятки километров. Улицы города естественным образом отслеживают все неровности горы и потому так извилисты и непредсказуемы.

Пара гуляла допоздна.
Лену как будто прорвало! Она говорила и говорила без передышки, хотя это было нелегко при таких спусках и подъёмах!

Она рассказывала о жизни в молодёжном общежитии кибуца недалеко от Хайфы, где она работала подсобной рабочей, о строящейся Хайфе, где большинство населения всё ещё арабы, о Бен-Гурионе, великом старике, объявившем о создании Государства Израиль, об освободительной войне, в которой, к сожалению, не пришлось участвовать по разным причинам…

Но, в конце концов, всё сводилось к тому, что она не может его забыть, ей плохо без него. Это было напористое, энергичное, чуть ли не ультимативное, объяснение в любви!

Сначала Моше-Давид не знал, как себя вести.
Не было у него к ней глубокого чувства.
И неглубокого тоже не было.
Конечно, она мила и симпатична, да ещё эта кофточка, расстёгнутая на груди, да этот румянец во всю щёку, и вообще, её возбуждение, нервный накал постепенно передавались ему, заставляли его более внимательно вглядываться в её глаза, прижимать её руку, согнутую в локте, к своей, прислушиваться к её прерывистому дыханию!
Эта прогулка естественным образом закончилась постелью в хайфской квартирке её подруги.

– А, кстати, ты не участвовал в военных действиях против арабов за то время, что мы не виделись? – вдруг спросила она в первое же утро после первой ночи любви.
Он поперхнулся чаем.

Такой переход от страсти к сугубо политическим делам был неожидан! К сожалению, вскоре он понял, что к этому надо либо привыкать, либо…
– Нет, не участвовал, – ответил коротко, – я навоевался по горло. Пусть другие воюют здесь.
– Как ты можешь так говорить? – взорвалась она, – Ты же мужчина! Кто будет защищать нашу родину от арабов, если не ты?
Он поморщился.

– Это какая-то странная война. То египтяне введут десять танков, постреляют и уберутся, и потом тишина. То легионеры постреляют, потом опять тихо. То араб с ножом убьёт еврея… Тут пока нет границ, не поймёшь, где своё, где чужое… Странно всё здесь. Пусть воюют те, кто понимает, что к чему, с кем сражаться, против кого сражаться, где сражаться…. А я устал. Я хочу, наконец, пожить мирно для себя. Вот, закончу курсы, стану бухгалтером, и начну сражаться с цифрами!

Отношения свои они не регистрировали официально, но жили, как муж и жена в одной из двух комнат небольшой квартиры у подруги Лены.
Квартира эта тоже была на Адаре, недалеко от жилья брата.

Глава десятая

С семьей Зейлика Моше-Давид поддерживал тёплые отношения.
Брат много и тяжело работал: надо кормить семью.
Долгие годы он трудился на стройках, сначала рабочим, потом руководил бригадой.
Работы было много.
Страна строилась.

Ко времени создания государства на земле обетованной еврейское население составляло около шестисот тысяч человек.
Но оно постоянно росло за счёт возрастающей алии.
Люди приезжали, и им требовалось жильё.
Кроме того, по всей стране, в том числе и в Хайфе, было много арабских домов, чьи хозяева либо перебрались в соседние арабские страны, либо были интернированы.
Поэтому, кроме строительства новых домов, приходилось ремонтировать старые.

Хана, старшая дочь Зейлика, работала медсестрой, сын начал работать шофёром. Дети вносили свой вклад в бюджет семьи.

Моше-Давид пытался подрабатывать на стройках, одно время работал в Керен Каемет ле Исраель, организации, насаждавшей деревья по всей стране.
Эта фирма к тому времени озеленила большие площади на севере страны, в Галилее.

Полгода он работал в составе Керен Каемет на горных массивах Кармель и Гильбоа.
Эти невысокие кряжи были частично или полностью лысыми, лишь редкая трава, колючие кустарники, да заросли кактусов могли выдержать местную жару.
Так что, с одной стороны, это был заработок, а с другой – приятно было наблюдать, как изменяется облик этих мест, как зеленели первые лесные островки на склонах холмов. Казалось, отступает летний зной от выжженных солнцем пологих вершин.

Учась на курсах и параллельно работая, практически не имея свободного времени, он вдруг с неприятным чувством стал замечать, что во взаимоотношениях с Леной происходит что-то неладное.

Они продолжали жить в квартире Лениной подруги, которая практически пустовала: хозяйка жила у своей матери недалеко от Хайфы в красивейшем зелёном Тивоне.
Моше-Давид почти всё время был занят, возвращаясь усталым только к ночи. Лена где-то пропадала, ничего ему не рассказывая.
Проработав на физически тяжёлых работах на стройке и посадке деревьев, он всё-таки закончил курсы бухгалтеров и стал искать работу по специальности.

Это было трудное время становления молодого государства.
Люди приезжали не только из Европы, но и из десятков государств Азии, Африки и Латинской Америки. Евреи из этих стран в большинстве своем были либо неграмотными вовсе, либо малограмотными. Они сразу шли на чёрную работу.
А специалистов, образованных людей катастрофически нехватало.
Поэтому по окончании курсов наш герой сразу нашёл работу в одном из крупных магазинов в центре Хайфы.
Он приступил к работе с удовольствием и большим желанием.
После многолетнего перерыва, вызванного чрезвычайными обстоятельствами, он набросился на бухгалтерские книги, отчётность, дебеты и кредиты с большим рвением и стал быстро продвигаться по службе.

Время шло.
Он уже работал начальником отдела в продовольственном магазине с большим товарооборотом. Задерживался на работе подолгу, до вечера.
А домой идти не хотелось…

Три года прожили они вместе с Леной, а отношения всё не ладились, отчуждение всё росло.
В то время как он рос по службе, входил в израильскую жизнь, привыкал к стране, с удовольствием вспоминал, как решился уехать из Союза и благодарил судьбу за это, Лена всё больше замыкалась.
Она почти не выходила теперь из дому, даже в магазины не ходила, всем необходимым обеспечивал её муж.
Она порвала со всеми знакомыми и запоем читала книги на русском, украинском и иврите, который к тому времени хорошо освоила.
Похоже, в сионизме она разочаровалась, а полноценную замену этой идее не нашла.

По субботам Моше-Давид зачастил в синагогу.
Сначала заглянул случайно, по дороге к дому.
Не хотелось идти домой к замкнувшейся и опустившейся женщине, которая понемногу стала приобщаться к вину. Как ни боролся он с ней, ничего не помогало!

Впервые попав в помещение синагоги, он слегка оробел: всё же Храм Божий в Израиле!
Мужчины молились в основном зале, женщины отдельно, на втором этаже.
Все скамьи бейт-кнессета – так на иврите называется синагога – были заняты.
Мужчины сидели и стояли, в руках каждого был молитвенник.
Одни в чёрных шляпах и чёрных костюмах, другие в кипах и простых рубашках, но все строгие и даже праздничные!

– Молодцы, евреи, каждую неделю устраивают себе праздник, – усмехнулся Моше-Давид.
Раввин вёл службу, нараспев читая очередную главу Торы.
Каждую субботу читается новая глава – и так в течение всего года, а в новом году всё начинается сначала. Так, столетиями и тысячелетиями набожные евреи всего мира повторяют одни и те же ветхие и вечные слова о любви и преданности Всевышнему.

Он вспомнил отца, синагогу в Жванце, и защемило сердце.
- Вот и вернулся я к корням, как душевно здесь, как это я раньше не сообразил, что здесь можно отвлечься от этих нагрузок, от дерготни, от этих женщин…
И мысленно осёкся.
Потому что подумал не только о Соне, Лене, но и ещё об одной, новой его сотруднице…

– Ты новенький? – громко, почти не приглушая голоса, спросил его сосед слева.
Справа тому ответил, так же громко, другой молящийся:
– Да, он новый. Я его раньше не видел.
– Так ты же не был в прошлую субботу!
– Я? Я не был?
– Конечно, я хорошо помню, что тебя не видел!
– Хаим! Ты слышал, что этот жлоб сказал?
Хаим откликнулся из предыдущего ряда:
– А? Что ты сказал?
– Ша! – это крикнул из заднего ряда старичок в больших очках.

И пошло, и поехало…
Раввин, между тем, вероятно, привыкший к балагану, продолжал, как ни в чём ни бывало, монотонно читать, совершая поклоны, отрывок из священной книги.
А народ шумел, пытаясь разобраться, откуда шум и в чём там, собственно, дело?

Моше-Давиду всё это не понравилось! Крепко не понравилось! Святое место, понимаешь, Бог где-то рядом, а тут … балаболки, а не молящиеся!

Он вышел.
Никто не обратил на это внимания.
Все были при деле: несколько человек припевно повторяли за раввином слова Книги, остальные шумно разбирались в вопросах, наслоенных на первоначальный, заданный соседом Моше слева. Сам вопрос был давно забыт, разбирались именно наслоения!

Неприятный осадок остался у него от посещения храма. Во-первых, конечно, этот балаган. Несерьёзная какая компания!
Во-вторых, душевная чистота и даже святость, проникшая первоначально в его сознание, выветрились почти мгновенно. А жаль!
И, в-третьих, он снова вернулся к мыслям, возникшим в синагоге, о женщине!
Звать её Ноа.

Это та новенькая сотрудница, что стала входить в его жизнь в последнее время.

Глава одиннадцатая.

Да, это стало его проблемой в последние месяцы.
Ноа – молодая, эффектная, женственная, кокетливая, хорошенькая йеменская еврейка, родившаяся в Израиле в семье бакалейщика.
Она работала на кассе, но то и дело бросала взгляды на застеклённую конторку, где сидел Моше-Давид.

– Фары! – мысленно говорил себе он, сравнивая себя с зайцем, попавшим ночью в лучи автомобильных фар и, в бессилии что-либо предпринять, мчащим неизвестно куда в потоке света!

Её огромные чёрные, даже не глаза, а очи! – вводили его в смущение и трепет своей прожигающей насквозь силой!
Частенько он не находил силы отвести взгляд, и тогда они долго и молча смотрели друг на друга, пока посетители не прерывали эти сеансы своими недовольными голосами.

Вскоре все в магазине заметили эти безмолвные поединки, стали перешёптываться и хихикать...

Он понимал, что добром дело не кончится, пытался что-то предпринять, но всё глубже и глубже уходил в эту трясину, зная, что идёт на погибель.

Йеменские женщины, как, впрочем, и все представительницы прекрасного пола, любят цацки, безделушки, наравне с кольцами, колье и прочими дорогими игрушками, а потому вскоре у начальника отдела возникли проблемы денежного характера.

Если говорить проще, благосклонность красавицы требовала денег.
Причём, больших денег.
Почти регулярно.
Причём, в размерах, значительно превышающих зарплату сотрудника магазина, даже начальника отдела, даже гастрономического отдела!

И начались незапланированные затраты на прекрасную кассиршу!
Из государственного кармана.
Что чревато!

Дома дела шли не лучше.

Лена совсем выпала из колеи.
Забросив дом, совсем перестав заботиться о гражданском своём муже, она становилась всё злее и сварливее.
Неоднократно он пытался напомнить ей о благородных её идеях, но она вяло отмахивалась, ругала всех и вся, и сменяла спячку на ставшие регулярными истерики.
По любому поводу!
Но однажды её прорвало.

Утром в пятницу она вышла из дому, посидеть на лавочке.
Соседка, с большим интересом относившаяся к симпатичному мужу Лены, со смиренным видом сообщила ей, лузгая семечки:
– Видела твоего. Вчера. Опять шёл с той самой…
– С какой той?
– Ну, с этой, глазастой. С йеменкой его!
– Ты о чём это?
– Ой, ой! Как будто не знаешь?

Лена схватилась за сердце.
Добрая соседка вывалила всё, что знала она, что знал весь околоток и весь город, так ей казалось.

Она тараторила быстро, со смаком и, разумеется, с подробностями.
– Он с ней давно живёт. Да! Знаешь, какие серёжки я у неё три дня назад видела? За тыщу, наверное! А вот браслет, ещё в прошлом месяце, он купил у ювелира рядом с больницей Ротшильда. Да-а-а! Знаешь, почём?... И, говорят, ревизоры были в магазине, как раз вчера! И недостачу, знаешь какую обнаружили? Да-а!...

Лена уже бежала к подъезду.
В полуобмороке от новостей, она схватила табуретку и замахнулась на мужа, хотя и гражданского.

Перехваченным табуретом Моше хотел отмахнуться от неё!
Но она отпрянула в страхе, и удар пришёлся как раз в голову!
Голова лопнула.
Пошла кровь, брызнули мозги…
- Убил! Я же не хотел...зачем это? Что я наделал?

Долго он сидел на полу рядом с покойницей.
Сначала его охватила апатия.

Он неоднократно видел смерть так близко.
На войне приходилось размазывать врага по стенке.
Так что, кровь из арбузно-расколотой головы он тоже видел.

На Лену старался не смотреть.
– Похоже, это последняя капля, – пробормотал он тихо.

Растрата на работе грозила минимум тремя годами тюрьмы.
Убийство, хотя и непредумышленное, – это лет десять-пятнадцать.
Тюрьма – это погано.
Почти год, проведённый в Атлите, как в тюрьме, показал, что попадать снова в изоляцию от мира не стоит.
Тогда остаётся один выход.

Он встал.
Побрился.
Одел чистое бельё.
Рубашки выстиранной не нашёл.
Оставил эту. С пятнами крови.
Положил во внутренний карман паспорт.
Осмотрелся.

И пошёл в сторону ремонтируемого дома с плоской крышей.
Туда, где желтоватые двухэтажные домики обступали огороженный дощатым забором двор, где валялись бетонные плиты, кучи строительного мусора и сложенный штабелями красный кирпич.

Поднялся по лестнице.
Подошёл к краю крыши.
И шагнул.

Конец повести.
Tags: мои книги: электронный и бумажный формат
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments