artur_s (artur_s) wrote,
artur_s
artur_s

Category:

Отдел новой техники, или Плюсквамперфект - давно прошедшее...



Предупреждение.

В разных вариациях я вспоминаю это давно прошедшее время. Иногда с удовольствием, иногда с отвращением. В Живом Журнале я размещал истории об этих людях и событиях неоднократно.
Вот ещё очередной вариант.
Все имена и фамилии изменены.


– С-с-к-к-оооль-ккко тты б-б-буу-дешь вк-к-кал-л-лывать в эт-т-т-ом дураццц-ц-цком цехе? – с-с-спро… тьфу, заело…, спросил меня Олег Сидоров, приятель, с которым мы знакомы ещё со школы, а потом вместе получали верхнее образование в вузе, где учились в одной группе.
– Да я давно ищу, куда бы податься, только не знаю куда. Хотелось бы в какой-нибудь отдел, а то работать цеховым технологом – явно не мечта моего детства.
– Н-н-нууу, так ддуй к нам!
– Это куда? К кому, к нам?
– От-т-де-ел нов-в-вой те-т-те-ттехни-и-ки. П-п-ри-и-и-х-х-ходи, я п-п-поз-з-з- нак-комлю т-т-ебя-я-я с-с-с шеф-ф-фом!

Золотая голова, этот Олег.

Flag Counter



А то сгнил бы я среди этих работяг и дурной монотонной работы.
Даром, что он сильно заикался.
Потом, через много лет, ему слегка починили этот недуг, и он даже стал доктором наук и профессором, но это мелочи по сравнению с тем, что он вовремя подсказал мне путь в заводской темноте.
Олег с е-е-еггг-о зззаик-ик-ик-ание-ммм для меня так и остался этакой ниточкой Ариадны, посредством которой я и выбился в люди.

Шефом оказался двухметровый, бритый под Котовского, симпатичный мужчина, который тут же предложил мне работу конструктором второй категории:
– Сколько вам лет?
– Двадцать четыре.
– Олег мне рекомендовал вас, как толкового инженера и контактного человека. Думаю, вы впишетесь в наш коллектив. Какой у вас оклад?
– Сто пятнадцать.
– Попробую дать сто двадцать. Давайте, переводитесь к нам. Заявление о переводе я завизирую.

Так иногда решаются судьбы.
Потому что это стало моей профессией на всю жизнь.

Отдел размещался в двух угловых комнатах одноэтажного корпуса завода, рядом с механическим цехом. При открывании входной двери, в тихое помещение из цехового пролёта врывался мощный рёв станков, тарахтение автокар и гул вентиляции.
Но внутри было тихо и лишь приглушённые голоса конструкторской братии да сотрудников бюро новой техники, говорящих по телефону, отвлекали от работы.
– Да. Да. Чтоб завтра! Последний срок! Мне надо передать главному инженеру ваш план. Да. Что? Я сказал: завтра! Всё. Так и передайте вашему начальству!

В основном, так грозно говорил начальник бюро Костя Дурасевич. Вообще-то он Константин Ильич, но он любил, чтобы его называли только по имени. Почему-то.
У него было трое подчинённых, и он строжился, показывая пример очень сурового обращения с нерадивыми цехами и отделами, обязанными в последние три дня каждого месяца сдавать в бюро свои планы по внедрению новой техники на будущий месяц.
БНТ, или бюро новой техники, сидело на площади нашего отдела, впритык к нашим кульманам и столам, так что мы наблюдали за их работой, не отходя от своих рабочих мест.

Как только их ни называли: нарост на теле завода, прыщ на коже отдела новой техники, нахлебники, бездельники – им это всё было до лампочки. А особенно, самому Косте.
Это был мужик слегка за пятьдесят, с сильной проседью, низким морщинистым лбом и здоровенным горбатым носом. Говорил он исключительно противным скрипучим баритоном, в нос и с пришёптываниями.
Как такого кадра держал в подручных главный инженер завода, – уму непостижимо! Но факт.
Три дня он бурчал, нудил, зудил по телефону, зато остальные дни месяца Дурасевич работал. В поте лица.

Он был большой рукодел, а потому поставил на поток изготовление небольших, но симпатичных радиоприёмничков.
Поток этот размещался в верхнем ящике его стола, а детальки – в боковых ящичках. Тут были аккуратно сложенные пластмассовые корпуса приёмничков, крышечки корпусов, радиодетальки, а также и инструмент: напильнички, надфили, отвёртки, пинцеты и прочее добро, без которого не соберёшь продукцию.
Нет нужды уточнять, что всё это добро Костя таскал из разных цехов завода и складывал в свой стол – станок.

Естественно, каждое воскресенье начальника бюро новой техники можно было увидеть на городской барахолке, где он бодрым голосом зазывал покупателей:
– Новая техника! Транзисторные радиоприёмники! Новая серия! Чистота звучания! Прекрасный дизайн! Подходи! Недорого! Гарантия качества!

При этом, ни следа скрипучести и пришёптываний не было. Голос звучал молодо и задорно!
Уже в те годы было ясно, что индивидуальный труд для начальника бюро был явно предпочтительней труда общественного на благо заводского коллектива.
Явная отрыжка капитализма в сознании.

Костя старался изо всех сил не только потому, что надо было содержать семью и откладывать на выпить, что следовало из красноватого цвета его крупного шнобеля.
Ему приходилось стараться для ублажения запросов одной дамы, которая, кстати, сидела напротив него в конторе и являлась его непосредственно подчинённой.
Даму звали Нюся.

Эта брюнетка тридцати пяти-шести лет, незамужняя, одинокая и томительно-несчастная по виду, одарённая от природы хорошей фигурой, всегда была при носовом платке с кружавчиками.
Платочек иногда менялся по цвету, форме и конфигурации кружавчиков, но он был как бы пришпилен то ли к руке, то ли к носу. Раз и навсегда.

За те пару лет, которые два отдела располагались рядом друг с другом, пока их не раскидали по разным зданиям, мне ни разу не довелось увидеть Нюсю без платочка. Загадка природы!
Носы у этих двух людей вечно были розовато-красноватого оттенка, причём это смотрелось особенно красиво, когда они были направлены друг на друга, под горящими от любви глазами.
Столы Нюси и её шефа примыкали друг к другу, что облегчало визуальное общение, а также тактильные ощущения при столкновениях, касаниях и даже поглаживаниях ног любящих, под этими столами.
Голуби! Ей-богу, голуби.

Приятно было смотреть со стороны на эту далеко не юную пару. Он – весь морщинистый и седой, и она – вся в кружавчиках, рюшечках и перламутровых бляшечках на светлой кофточке и приталенном пиджачке.
А эти влюблённые глаза! Приятно, чёрт возьми. Даже в голову, при виде этой пары, почему-то не приходили пошлые мысли: седина в бороду или там старая дева. Бывает. Даже в те мои циничные двадцать четыре года…

Остальных сотрудников бюро было двое. Два Васи. Вася Чирков и Вася Плюсквамперфект.
Вася Чирков – белобрысый, с редкими волосами мужичок, тоже шепелявый, как его босс, но только с одной странностью: когда он быстро-быстро говорил, в уголках его рта появлялась пена. И чем быстрее он молотил, тем больше пузырей пускал изо рта. К этому трудно было привыкнуть. Отвлекало.
Суть его речей терялась, и всё внимание собеседника устремлялось на эти самые пузыри, на их форму и количество.
Что отторгало народ, и народ больше любил контактировать с другим Васей.

Фамилия этого второго как-то стиралась из памяти сотрудников бюро и телефонных собеседников.
Плюсквамперфект – и все дела. Почему? Да очень просто.
В любом разговоре Васёк любил вставлять это слово, означающее в переводе с немецкого: давно прошедшее время. Зачем он это делал – неясно. Слово паразит, и всё. Но прицеплять это словечко практически к каждой фразе – это надо уметь! Попробуйте и поймёте.

Кроме того, этот Вася отличался броской внешностью.
Представьте себе метр пятьдесят роста, из которых сантиметров тридцать занимает голова. Причём, голова правильной формы, но очень старая и измождённая. Глубокие морщины разрисовали кожу лица Васи несуразной паутиной, при том, что он был неопределённого возраста, но ближе к тридцати. Вася болел, как он сам об этом любил говорить, всеми болезнями из медицинского справочника.

– Поза-позавчера всю ночь мучился. Плюсквамперфект натурально. У меня же геморрой. Знаешь, как больно! И мне сказали, что надо сидеть жопой на льду. Ну, я налил в тазик воды, накидал льда и сел. А сегодня, посмотри: горло красное, вот а-а-о-а-оо – посмотри в рот мне! Видишь? Гланды красные с белым налётом, и голос – слышишь? Э-э-э-а-а-о-оо – хрипы слышишь? Ангина! Зачем я, дурак, жопу в лёд совал, послушал дураков? Сейчас и геморрой и ангина. И сердце что-то стучит через раз – слышишь? Вот дай руку и здесь прижми… Ага? Стучит неправильно. Надо идти к врачу. А к какому, не знаю. То ли к кардиологу, то ли к лору, то ли к хирургу? Как думаешь? И это у меня уже давно. Плюсквамперфект. Давно прошедшее.

И Вася исчезал на полдня. Наверно ко всем докторам сразу.

Наши дороги по работе практически не пересекались с этим оригинальным коллективом.
Но веселила нас эта публика от души.

Мы – это молодые ребята, начинающие инженеры, собравшиеся вокруг нашего Шефа, или Деда, или Босса, или Старика, которому тогда было сорок восемь лет, и он только что ушёл из не интересного ему отдела и организовал КБ – конструкторское бюро, задачей которого было автоматизировать тяжёлые и монотонные работы в цехах вредных производств.

Он набирал молодёжь до тридцати лет, не старше, и наваливал на наши свежие головы задачи, реализация каждой из которых была патентоспособной.
За десяток лет работы каждый из нас обвешался с ног до головы авторскими свидетельствами на изобретения, не хуже Нюси со своими рюшечками и бирюльками.

Голос Деда был громоподобным, и его раскаты с прибаутками и смехуёчками были слышны даже в отдалённых уголках помещения, перекрывая все остальные шумы и крики, неотъемлемые в деле конструирования новой техники энергичной молодёжью!

Интересным человеком был этот Дед.

На работу он ходил пешком.
Независимо от погоды.
Дождь, снег, жара, мороз – ему ничто не мешало.
Пять километров от дома до работы – это норма.
Ежедневно, кроме выходных.
Десять лет на моей памяти.
Без прогулов. Здоровье – превыше всего!

Но главное – это его конструкторское чутьё.
– У конструктора должен быть нюх! – учил он нас, зелёных. – Чутья нет – иди в цех, пиши бумажки в техбюро или руководи пьянчужками. Другого пути нет.
Вот почему ты начертил эту балку с такой подкосиной? Нет нюха? Она же согнётся! Иди, делай расчёт, потом покажешь! Тоже мне, расчётчик… Нюх должен быть, эх… Покажи-ка это дело Хенику или Вите, они тебе помогут.

Хеник и Витя были его неофициальными заместителями.
Первый был просто гением конструирования, а второй гением расчётов.
Они щёлкали железки, как орешки.

Хеник вскоре уехал в свой Харкив, а Витя через пару лет руководил отделом в одном из НИИ.
Эти ребята были с юмором.
Доброжелательным юмором, без признаков черноты.

– Сними этот дурацкий ромбик со своего кафтана! – сказал мне Хеник в первый же день, – инженера должно быть видно по морде, а не по ромбику!
– Хеник, отстань от парня, он уже скис от тебя, как от кумыса! Ты пил кумыс? – это Витя уже обратился ко мне. – Нет? Так это такое же кислое говно, как Хеник, хотя последний – хороший парень.
И оба ржали.

На их ржание первой откликалась Галя Хухарева, копировщица, молодая деваха девятнадцати лет, сидевшая недалеко от нас, в той же комнате, хотя эта Галя работала в соседнем бюро копировки.
Она обводила тушью на кальку наши карандашные проекты, а потом относила всё это на копировальную машину.

Толстушечка, хорошенькая, глуповатая, но с яркими красными губами и грудью четвёртого размера, за что и снискала всеобщее признание нашим кобелячьим коллективом!
Звонко смеясь на шутки инженеров, она оценивающим взглядом с головы до ног и в обратном порядке смотрела на всех мужчин, появляющихся в пространстве радиусом до километра.
Галя созрела.
Ей нужен был кто-нибудь для оценки степени её зрелости.
Потом она нашла всё-таки.
И не раз!

Первой её жертвой стал Лёша.
Это был наш дизайнер, специальностью которого было художественное конструирование.

Талант Лёши заключался в том, что его модели машин, прорисованные до мелочей, наталкивали нас на нестандартные, патентоспособные решения конструкций, так что польза от его работы была очевидной.

Галя скрутила Лёшу в два счёта, и он, как миленький, пошёл с ней в ЗАГС. Как честный человек.

Правда, через какой-то год они развелись, и он удрал от неё аж в Магадан, где среди пурги и полярной ночи нашёл другую девушку, чем и успокоился.
А Галя, не будь дурой, охмурила и охомутала тихого очкастого Игоря, который сопел в своём уголке, высунув язык и тщательно выводя циркулем радиусы на очередном нашем шедевре.

Коллектив наш был дружный, спетый и весёлый.
Гадил всем нам только лишь один Вова Фоменко.
Он приехал к нам из Киева по распределению.
Отличный специалист.
Но, как это иногда случается, гадкий человечишко, как потом припечатал его Шеф.

Кульманы в длинной комнате стояли в два ряда, и Вова попросился за самый крайний, в относительно тёмном углу.
Оттуда он и вылезал время от времени, чтобы нахамить или уколоть кого-нибудь.
То ли характер такой у человека, то ли злоба на всех людей, то ли ещё что, трудно сказать, но подличал он крепко и часто.
Саша Даудов, приехавший из Казани, отреагировал на очередной выброс Вовиного адреналина адекватно.

– Знаешь, Вова, в каждой деревне есть чёрный кобель. Вот есть много собак, а чёрный кобель такой один. Он тихо сидит за забором, потом выскакивает, кусает за ногу, и обратно в будку. Злобный, сука. Ты такой вот чёрный кобель! Но я тебе в следующий раз врежу промежду ушей так, что юшка из носу потечёт, понял!
Так что заткнись и сиди в будке, падла!

Вова намёк понял.
На неделю.
Потом снова за своё. Пока его Дед не выпихнул из КБ.
По просьбам трудящихся.
Но это было исключение.

В соседнем КБ работали толковые ребята.
Тоже со странностями.
Гембель, Москвин, Байдук и Эртом – это были ведущие специалисты.
Гена Эртом – умница, добряк и технарь до мозга костей.
Есть такая категория инженеров, которые, как говорится, родились на кульмане с ватманом в зубах.
Абсолютно любую тему разговора, даже политику, он умел сводить к техническим понятиям, формулам и конструкциям. Как это человеку удавалось – для меня загадка по сей день.
Разговоры о женщинах в нашем мужичьем коллективе он не поддерживал, а если его затаскивали силой в это дело, он и там ухитрялся сводить всё к ряду параметров и функциональным зависимостям, почерпнутым в реферативных технических журналах!

Гембель Боря – это сказка.
Худощавый, высохший до кожи с костями, алкаш, он обладал поразительным инженерным чутьём.
Причём, полдня Боря проводил в курилке.
От него за пять метров несло какой-то смесью махры, перегара после вчерашнего и нестиранных носок.
Но, придя из курилки, он молча садился за работу, и через несколько часов, не разгибаясь, выдавал на гора поразительные вещи.
Тоже, видать, родился в конструкторской рубашке с заклёпками, болтиками и гаечками по краям.
Кашель, хрип, плевки куда придётся, дурной хохот не по делу – это всё Боря.
Но, при всех странностях, - отличный спец и хороший товарищ.

Байдук.
Не приведи вам господь увидеть его выходящим в полутьме из-за угла!
Инфаркт обеспечен!
Худой, нескладный, длинный, измождённый, с серым лицом на несоразмерно маленькой голове, с дурацкой чёлкой рыжеватых немытых волос – это как раз Олег!
Он не знал, куда девать длинные костлявые руки, запинался одной ногой о другую при ходьбе, прятал длинные жёлтые зубы в маленький рот с тонкими сухими губами, в общем – плакал по нему Хеллоуин, зародившийся на базе вот таких человеков, мне мнится, но… при этом был прекрасным конструктором, выдававшим неординарные решения.
Так бывает. И ничего с этим не поделаешь!
Не в артисты идут такие ребята, нет, не в артисты…

Жора Москвин – это было нечто особое.
Во-первых, он был старше всех нас… чуть не сказал, вместе взятых.
За пятьдесят. Пришёл из цеха, где был заместителем начальника по новой технике.
Язвенник.
И не только в прямом смысле, он действительно страдал язвой.
Но главное в нём – это патологическая ненависть к коммунистам вместе со всей их партией!

Методы язвления у Жоры были иезуитские.
Он оперировал только лишь газетой "Правда", как известно, главным рупором советской системы.
С поганенькой ухмылочкой Жора вытаскивал из кармана пиджака газету "Правда" и показывал всем встречным-поперечным аккуратно подчёркнутое красным карандашом.
– Вот смотри! – ехидно говорил Жора, – читай, читай, что здесь написано! Как тебе это?

А написано было всякое.
То где-то кого-то несправедливо уволили, то кто-то кого-то грохнул, то кого-то подвели под монастырь.
– И это всё – коммуняки, – говорил Жора.

Он таскал эти газеты в партком, ещё куда-то, где возмущался, допытывался, как это может быть, и всё это сопровождал нарочито-удивлёнными взглядами и интонациями басовитого голоса. С неизменным предъявлением газеты "Правда"! Парткомовцев трясло, но им приходилось всё это выслушивать, кипя от бессилия. От комментариев Жоры не отмахнёшься. Они краснели-бледнели и покрывались пятнами.

Мы всё ждали, когда Жору возьмут за пищик и посадят, но, к удивлению, его не трогали и не терзали. Загадка по сей день, ибо времена были самого, что ни на есть, разгула коммунистической пропаганды.
При всём при том, Москвин выдавал качественные проекты, вовремя и без доделок-переделок!
Народ от него шарахался.
Боялись, что загребут заодно с охальником.

Ломухин Витя.
Это было чудо в перьях.
Белобрысый, заплывший жиром, он любил пиджаки и пальто с прямоугольными широченными плечами.
Отсюда прозвище Шкаф.
Видимо, жир давил Вите на мозг, поскольку он перманентно спал. Он работал расчётчиком, а потому засыпал неожиданно и мгновенно за своим рабочим столом.

Дед придумал шутку.
– А ну-ка, привяжите Витю верёвкой к батарее, а то разобьётся во сне! Башку расшибёт об стол. Жалко, мужик хороший, – командовал он громко, отчего тот иногда просыпался, а иногда нет.

Зато вечерами, когда мы рвали с работы на автобус-троллейбус, Витёк расталкивая нас локтями, первым занимал место и мгновенно отключался! За такую подлянку мы не всегда будили его на нужной остановке и назавтра вместо брани слушали его заливистый смех.
Парень был беззлобным. За совокупность этих милых качеств он и был уволен при первом же сокращении штатов.

Электронщик Гера.
Отличный спец, но всегда с похмелья. Желтоватая рожа с морщинистым лбом. Беззлобный. Умница.
Знаменит тем, что, будучи в командировке в городе Киеве, был задержан милиционером, по подсказке граждан, за то, что стоял, качаясь, и ссал на входную дверь аэропорта Борисполь. Ясное дело, что в полусумеречном состоянии, в алкогольных парах.
При награждении орденом "За трудовую доблесть" выбор пал именно на него, при двух дополнительных претендентах, а именно, меня и одной дамы.

Потом знающие люди объяснили, что разнарядка была такая: русский, коммунист, мужеского полу. По первому параметру не подошёл я, по третьему – знатная электронщица, покруче Геры.
Алкоголизм в разнарядке не учитывался, ибо тогда пришлось бы отметать полстраны.
Если не больше.


Ещё один алкаш – это Вена Быков.
Где он ухитрялся хватать практически ежедневно синяки и царапины на свой фейс – загадка природы.
Но это ладно, бог с ним, его табло – его дело.
Но наряду с синяками он привносил в КБ особый дух! А именно, перегарный, с разными вариациями: то сивухи, то портвейнов, то чистого спирта. Загадка заключалась в том, что весь перегар заглушался терпким амбрэ вылаканного в последнюю очередь. Что, правда, облегчало нам подход к человеконосителю перегара.
– Сегодня Вена строгий! – говорил Дед. – Подождём до послеобеда.

Или же наоборот:
– Вена! Срочно нужен эскиз автоматического крана для кислотной среды в гальваноцехе! После обеда жду предложений!
Это означало, что Вена вчера пил немного, но чистую водку. Голова практически свежая. Ну, или второй свежести, максимум!
Но факт – этот тоже был конструктором от бога. Высокий класс!
Умер Вена молодым, сидя в горячей ванне. После дикой пьянки. Инфаркт. Вечная память.

Следующий из этой серии.

Кликуха: Дядя Алкаша.
Математик и программист. Класс – высший. Любая сложная программа – только так. Семечки. Одной левой.
Чёрный, как галка. Очки с толстыми линзами и голос глухой, как из подвала.
При разговоре, всех брал за пуговицу и доверительно смотрел в глаза. Близорукость, да и очки не очень-то помогали.

Вот тут-то и порылась собака!
Вонь из пасти жестокая! И всё время после вчерашнего. На базе позавчерашнего.
Однажды занесло меня в кафе недалеко от завода. Перекус небольшой.
Влетает Аркаша.
Глаза, как у Крупской. Базедовые.
Руки трясутся.
Бегом, мимо меня, к стойке.
– Щас, щас!
Назад к моему столику на высокой скорости! На ходу зубами рвёт крышечку с зубчиками из бутылки. На ходу из горлА заливает в кривозубый рот. Ещё не присев за стол, наливает в стакан… И только тогда расслабленно:
– Здорово! Как дела? Пить будешь?

Но тоже добряк. И спец.
Я вообще заметил, что хорошие спецы и алкаши – добродушные ребята. Особенно, если с ними пару раз вздрогнуть по чуть-чуть.

Вот такие ребята.
Мы дружно работали.
И не зря.
Разработали целый комплекс автоматов для нескольких вредных производств, получили дипломы лауреатов разных премий, наполучали авторских свидетельств, которыми некоторые из нас обвешали стены домашних клозетов, потому что толку от них никакого не было, кроме как красивости самих бумажек.
И продолжили разработки всякой интересной техники до тех самых пор, пока не сменилось большое начальство и не смешало наш отдел действительно новой техники с рядовым отделом механизации производства, занимавшимся вялой текучкой.
Часть людей ушла в другие отделы, часть уволилась с завода, а часть осталась и работает по сейчас, злобно проклиная и завод, и страну, и всех встречных-поперечных, кроме себя, любимых.

С объединением отделов, по типу коня и трепетной лани, кино стало красочнее и смешнее, хотя общий знаменатель резко запикировал к плинтусу.
Крупные и серьёзные работы продолжались по инерции, а новые брались новым начальством неохотно и числом поболее, а толком подешевле.
Началось затыкание дыр и штопание недоштопанного.

Естественно, этому способствовало прежде всего новое начальство, пришедшее как раз из отдела рогов и копыт, то есть, из отдела вялой текучки.

Украшением отдела стал новый начальник Крапеньков Фёдор Степанович.
Он был белес.
Белесые глаза неопределённого цвета, белесо-рыжеватые редкие волосы, прилепленные к голове формы солёного огурца для закуски, поставленного на попа, и вечно полупьяная улыбка, обнажавшая прокуренные жёлтые зубы.
Пахло от начальника всегда одинаково: перегар плюс дешёвый одеколон.
Пил начальник в своём кабинете, вытаскивая из сейфа все необходимые ингредиенты.
Глупо уточнять, что это происходило в рабочее время.
Собутыльники – два заместителя и секретарь партбюро отдела Паня. Этот последний был из категории тех, кого Паниковский называл жалкими и ничтожными личностями. Как инженер – слабак, как руководитель – ноль, и даже в качестве алкаша – жалкое подобие. Быстро напивался и бежал блевать.
О замах чуть позже.

Объективности ради, замечу, что Фёдор был неглуп, галантен и одет всегда с иголочки.
Что за волосатая рука была у него в верхах – не знаю, но она, эта рука, была явно прикручена к высокопоставленному телу.

Женский пол в отделе был в явном дефиците.
Во всяком случае, в двух КБ – в нашем у Деда и в КБ Эртома дам не было принципиально!
На вопрос: почему? – Дед кротко отвечал: – Курица не птица!
Эртом же мычал невнятное про детей, беременность и магазины, но старался уходить от прямого ответа.

А в новых бюро из отдела механизации женщины и девушки были, причём явно прослеживался принцип их приёма на работу в тот старый отдел: через койку начальника.
Проверенный факт.
И к бабке не ходи, как говорил ещё один сотрудник объединённого отдела Павел Моисеевич Рубин, которому принадлежало и крылатое выражение по поводу объединения отделов: Смешались в кучу кони, люди… Это ему навеял Лермонтов со своим Бородино.
Рубин вообще выдавал афоризмы, свои и заимствованные.
Например, очень ходовой: – Дураков много, а оно одно!
И показывал на сердце.
– Зачем расстраиваться по пустякам?

Так вот. Дамы.
Самая шикарная – это, конечно, Аллочка. КБ электропривода.
Комсомолка. Красавица.
Но не спортсменка, нет!
Какой тут спорт, если под хрупкими плечами и мелкой грудью не более второго размера размещалась… как бы это помягче… э-э-э… огромная жопа.
В старинные докомпьютерные, имени доБилла Гейтса, времена в электронике использовались лампы накаливания, имени Ильича и Ладыгина, размерами со свежий огурец или среднего размера морковку.
Одну из таких ламп звали Д7Ж, если кто помнит.
Вот такая подпольная кликуха и была у Аллочки с её широкой задницей!
Не верите? Смотрите: Д – это, допустим, Дама. А семь Ж – это, сами понимаете, как семь жоп. Нормальных.
Ещё называли её "Семь кулаков". Попробуйте, отложите по прямой линии семь приличных кулаков, и сами увидите!

Но Аллочка была красавицей!
Лицо чёрного ангела, ей-ей!
Изумительной формы миндалевидные карие глаза, фактически, глазищи! Фары, а не глаза. Когда она смотрела на тебя этими фарами, хотелось спрятаться, настолько она проникала ими в твои печёнки! До глубины! И видела твою сущность. Или сучность… У кого как.
Прямой ровненький носик. Изумительной формы губы. К поцелуям зовущие, как говорил некогда Киса Воробьянинов о даме своего сердца.
И матово-белое лицо правильнейшей формы.
А над всем этим великолепием – каштаново-шатеново-чёрные, чёрт знает, как это описать, коротко подстриженные волосы!
Короче, ах, убиться и не встать!
Тушите свет, я выключаю лампочку!

А вкупе получилось, почти как у того же Ильфа при описании Егора Скумбриевича. Только там было лицо бреющегося англичанина на дивном женском теле, а здесь лицо мифической красавицы на дивном же женском теле! Нет, не так. На дивном жежежеженском теле. Короче, Д-семь-Ж. Как и было говорено раньше.
Аллочка был замужем.
Но до этого она тоже была замужем. И тогда от какого-то капитана дальнего плавания она обзавелась дитём, после чего капитан-капитан улыбнулся и … где-то по сей день ходит по синю морю на своём корабле, а Аллочку забрал прямо из родильного дома друг её студенческой молодости зачуханный и невидный прыщавый Саша, который тут же пошёл с ней в ЗАГС.
И напрасно.
Аллочка, тоскуя, видимо, о статном капитане, искала его отголоски в ком попало. В том числе, и в коллегах по работе.
В одном, в другом, в третьем.
М-да.
Хорошая была женщина.

И ещё были дамы.
Вот взять, к примеру, Лиду.
Не замужем. Лет под сорок. Яркая. Пышная. Пьющая. И брюнетка. А временами других цветов.
Начальство было в восторге!

Или вот взять Людочку.
Все звали её Белая.
Яркая блондинка. Пышные формы. Не Аллочка, конечно, всё в пропорциях, как надо, средней упитанности и приятная на … намётанный и опытный глаз!
Были и многие другие женщины.

Не стоит говорить о них, как о специалистах.
Дед всё сказал. Кратко.

Но это ведь неважно. Важно, что они ласкали мужские взгляды.

Вот, например, взгляды жирного борова, а по совместительству, заместителя начальника отдела, а затем работающего пенсионера.
Захаров. Борис Иванович.
Или, Мешок с Говном.
Так его окрестил Дед, или Старик, или Шеф etc.

Хороший, в общем-то мужик этот Захаров.
Специалист так себе, но не злобный и не гадостливый.
Так. Никакой.
Но коммунист. И член парткома. То есть, какая-никакая элита.
Любитель пощупать девочек. Особенно копировщиц. За все места, до которых дотягивался.
Главным его девизом был:
– Наше дело правое. Налево не ходим.

Но Мешок явно скромничал.
Причём, все были в курсе.
А потому, ежели дверь в его кабинет была закрыта, значит, соваться туда не стоило! Борис Иванович был жуток во гневе! Ревел, как лев.
И дамы высклизывали из кабинетов начальства, только отряхиваясь и подпудриваясь!

Граждане!
В те времена было очень хорошо!
Никаких жалоб и дурацких судов за приставания!
Никакого-такого феминизма!
Таких и слов-то никто не знал!
Ох, до чего было хорошо!
Не гнобите совок!
Вы его ещё не раз вспомните!

Или вот взять того же Пуделя.
Нет. Это не собачка такая.
Это тоже заместитель начальника отдела.
Шустрый мальчик лет тридцати пяти. Просто причёска у него такая была. Кудри русые торчком. Очки круглые. Шепелявил слегка. Э-э-э-э… Что ещё?
Ах, да, он же заместитель главного шефа отдела новой техники! Чуть не забыл.
А как инженер – он Никто. И работал так себе. Никак. Бегал, проверял, кто как планы выполняет. Хлопотная, конечно, работа. Суетная.
Но тоже безвредный. Бох с ним.

Вот так и работали дружным коллективом "кому нести чего куда".
Пока я оттуда не свалил.
На крыльях.
Сначала в НИИ, потом чуть дальше.
А потом и вовсе далеко-далеко. В сторону моря.
Средиземного.
На том и сказке конец.
Если ещё вспомню кого-нибудь, расскажу.
Хотя вряд ли.
Всё это один сплошной и скучный Плюсквамперфект, как говорил Васёк из бюро новой техники.
Давно прошедшее.
Tags: мои рассказы.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments