artur_s (artur_s) wrote,
artur_s
artur_s

Последняя встреча, или Несостоявшееся - 1.



– Вот скажи мне ты, Дока. Было ли у тебя такое, чтобы частенько вспоминать нереализованные любови?
Нет, не так.
Точнее сказать, жалел ли ты когда-нибудь о том, что не дал себя полюбить, как следует?
Нет, опять не то.
Объясняю на пальцах.

Вот, к примеру, тебя любит девушка. Или женщина. Неважно. Важно, что ты её не любишь. Пусто у тебя внутри. А она любит. И ты её игнорируешь. Не как тот солдат из анекдота, помнишь? Командир спрашивает часового:
– Никто не проходил мимо твоего поста?
– Никак нет. Только баба одна была.
– Ну, ты её, конечно, проигнорировал?
– Так точно! Два раза.
Так вот, я и говорю, не как этот солдат. А по-честному, нету у тебя к ней тяги! Дружить – да, можешь, а чтобы чего… того… – нет, не стоит.

Flag Counter
Это данные прошлого года.

А вот новьё:

Flag Counter




Розоватый закат разорвал облака,
Те повисли клочками, как вата.
Голубое и серое по бокам,
А внутри всё розовато…*


– Я сейчас вспомнил сразу четырёх девочек и женщин. До сих пор чувствую свою вину, хотя, видит бог, что я не виноват. Но главное не это. Главное – это то, что бог устроил так, чтобы перед окончательными расставаниями случались последние, самые запоминающиеся встречи!
Которые не стираются из памяти.
Вот, слушай.

Инга.

Было это ещё в школе.
Влюбился я в девятом "А" классе в одну соклассницу.
Серая такая мышка, честно говоря. Но в юности и серая мышка может казаться принцессой! Да…

А потом смотрю, из соседнего ряда парт на меня, не мигая, смотрят вот такие глазищи! Карие. Не мигая. День не мигают, два не мигают, месяц не мигают, два месяца…

Все уже заметили, что она не мигает.
А мне до лампочки. Или до фонаря. То есть, до фени. Плевать.
Ибо я глаз не свожу со своей мышки.

А мышка, как раз, была влюблена в десятиклассника, тоже "А". Из десятого "А". Тот был видный парень, не чета мне, красавец. И потом – десятиклассник! Не хухры-мухры!
Я, значит, понемногу переживаю, задвигаюсь от любовной тоски, гормоны подпирают вовсю, и всё, как положено, – по ночам не сплю, о ней мыслю! О мышке!

А та, которая с карими глазищами, всё смотрит.
Но молчит.
И вот как-то появляется она у меня дома.
Откуда адрес узнала?
Потом мама мне рассказала, что Инга – так её звали – приходила к ней на работу, плакала, в любви объяснялась.
Маме. Ко мне. Чёрт те что.
Вот.
Значит, появляется она в дверях.
И молчит. И смотрит жалобно. А в глазах – слёзы.

Вообще, женские слёзы, Дока, всегда на меня плохо действуют. Категорически отрицательно!
Ужас, как я боюсь женских слёз. Самому плакать хочется. Да. Стоит с полными слёз глазами и смотрит молча.

Мне, значит, понемногу, дурно становится.
Во-первых, непривычно мне это тогда ещё было, что по мне бабы плакать могут, во-вторых, и это самое поганое, я вдруг чувствую, что мой гульфик, то есть, ширинка вдруг автоматом стала заполняться!
Мамадорогая!
Я ничего от этой девочки не хочу, она мне по барабану, а гормон, сволочь, попёр! Да ещё как! Как он может переть в пятнадцать лет! Дым столбом! И всё это дело видно невооружённым глазом! Караул!

Я – руки в карманы, и жму его с двух сторон, кислород ему, собаке, перекрываю!
А он, сука, сопротивляется!
Аж взопрел я от этой борьбы.
А девочка смышлёная была.
Да. Мы с ней оба потом, уже в десятом классе, золотые медали получили, толковые были мы.
А мышка моя – серебро взяла. Литературу на четвёрку сдала. Технарь она была. Доцентом потом стала. Химическим доцентом, во как!

А эта, которая в слезах напротив меня стояла и на ширинку смотрела, эта консерваторию потом закончила, концертмейстером стала.
Ладно.
Короче, я отвлёкся.
Вот такая была диспозиция.
Я стою с этим самым на взводе.
Она, правда, потом села на диван.
И плачет.

Она плачет. Но ведь и я стою и тоже чуть не плачу!
Девку жалко. Слёз я не переношу. Но глаза, тоже автоматом, шарят по её фигуре, мать честная! А там, помню, было на что посмотреть! Груди – во! Жопа – тоже дай бог!
И ревёт!

То есть, бери её сейчас – никакого сопротивления не будет, какое уж там сопротивление? Наоборот!
Вот.
В мыслях, значит, блужу вовсю, молодой всё же – пятнадцать лет! Да. Но руки не распускаю, держу в карманах – душу, так сказать, души прекрасные порывы!

Короче говоря, посидела девочка, успокоилась, слёзки вытерла, да и пошла домой.
Да ещё мимо меня прошла близко так, впритырку, на предмет, а вдруг…?

Но я - кремень долбанутый.
Держу руки в карманах, набычился, и заставляю себя мысленно вспоминать глазки моей любимой мышки – для моральной поддержки, значит…
Да…
Ну, дурак дураком, что тут скажешь! А может, и нет? Кто знает?
Короче, проехали.

А потом эта Инга закончила консерваторию, раз вышла замуж, два вышла замуж, детей двое… такие дела.

Встретил я её потом только один раз, лет через пятнадцать.
В Днепропетровске. Был я там в командировке.
И вот, в центре города, случайно вижу её!
Обнялись, носами прижались целомудренно. Смотрю, кхгмм… состарилась, лицо опухшеее, желтоватое, морщинки. Но глаза такие же большие. Только тусклые.

Повела меня она в свою консерваторию. Комнатка концертмейстера два на два метра. Побеседовали за жизнь.
Смотрю, и у неё огонь погас. А у меня и не затлелся даже.
Распрощались. И разошлись по сторонам.
Больше я в жизни её не видел.
А ощущения остались… как бы это сказать… жалостливые какие-то, скучные. Тоскливые такие ощущения.
Тина. Ряска. Тягомотина. Да…

Розоватый закат зацепил облака,
Утащил в горизонт, где багрово…
Сразу стало темно. Я сказал ей: - Пока!
И она вообще мне ни слова…*


А с мышкой вышло поинтереснее.

Лера.

Скажи мне – зачем мы? К чему суета?
Все эти надрывы и слёзы, и всплески?
Как будто в тумане исчезнет мечта
За тем перевалом, за тем перелеском… *

Лера – это та самая мышка.
Видишь ли, Дока, в моей жизни было много женщин. Красивых и не очень. Видных и тихонь, ярких и неброских.
Но это была первая любовь.

Она не зависела от внешних факторов.
Она шла изнутри. Она положила глаз на неприметную, умную и тихую девочку, она указала на неё своим безжалостным пальцем и приказала: давай, парень! Люби вот эту!

А помнишь ли ты, Дока, что такое первая любовь?
Э? Запамятовал?
Так я тебе напомню.
Первая – это когда ты погружаешься в немое блаженство при виде своего предмета, так сказать.
Когда ты не спишь ночью оттого, что некая нега овладевает тобой, и ты видишь наяву только её глаза в лёгком тумане.
И её улыбку. И укоризненно ворчишь на себя, если твой мысленный взгляд опускается ниже лица! Ай-яй-яй, – говоришь ты себе, – как тебе не ай-яй-яй!
Это духовное пробуждение предстоящей сексуальности, это чувство полёта без приземлений, это высший класс, это – первая любовь!

Сейчас такие случаи уже редки, практически не встречаются в природе, ибо век другой, мир огрубел, и расцвет порнухи и педофилии!

Так вот...

Начитался я к тому времени всякой романтики, в частности той, которую нам впаривали в школе, не забудь, что дело было в девятом классе, – всяких пушкиных-лермонтовых с танями лариными и анями кернами и другими мцырями, – и обалдел совершенно!
Практически лежу, млею и омываю слезами подушку. Вот, мать честная, до чего доводит неправильная и пагубная линия обучения подрастающего поколения!

Короче, я не могу даже представить себе, что можно приблизиться к Лере и взять её, положим, за руку!
Млею вдалеке и грежу в облаках.
А она, между тем, встречается практически открыто с тем самым десятиклассником и плюёт с вышки на мои душевные расстройства!

Я, значит, даю от ворот поворот Инге, а мне дают поворот эти двое.
Подкараулил я как-то вечерком этого счастливчика и говорю ему в тёмной подворотне:
– Отстань от девочки!
Он резонно отвечает:
– Пусть она сама решает, с кем быть!
Ладно.
Биться с ним не стал, я же не Грушницкий какой или, скажем, Печорин! Я – интеллигентный мальчик с прыщавыми щеками и большим воображением!

Разбитому сердцу не место в пиру.
На хорах надежды массивны перила.
И флагу, что дробью трещит на ветру,
Мечта о покое врата отворила.*


Так и жили.
Она гуляла с тем мальчиком, я страдал по ночам и давал ход воображению. Сейчас это называется лох и фраер, но тогда, согласно Минпросу СССР, это называлось интеллигентностью.
Я вообще-то ярый противник навязывания школьникам героев и образцов поведения!
Сам пусть разбирается! А то ведь до сих пор, особенно учителя средней школы, кроме Пушкина, нихрена вокруг не видят. То ли они такие ограниченные, то ли это шиза какая?
Ты посмотри, как только заходит речь о культуре, они тебе тыкают проверенным набором: пушкин, толстой и достоевский.
Всё!
Больше они никого не видят и не знают! А почему? Да просто вдолбили в их чугунные бошки вот этих трёх, они это зазубрили и сводят всю русскую литературу к этим трём соснам. Заблудились!
Ладно. Не об этом речь.
Вернёмся к Лере.

Ходил я вокруг неё, нарезая круги, воображаемые и реальные, собственно, ходил вокруг да около, сам не понимая, чего мне надо.
Потому что сближаться, как положено, мне не давали – это раз, и самому не очень-то хотелось – это два, так как я понимал, что хрустальная чаша моих мечтаний хороша, пока к ней не приблизился вплотную, а уж ежели приближусь – она и замутнеет и заляпается от прикосновений, а то и вообще разобьётся напополам вдребезги!
Что это было?
Мудрость будущего золото-медалиста , хехе, или элементарный страх превратиться в лоха?
Не знаю.

Так и длилась эта тягомотина до окончания школы.
А потом разнесло нас ветром в разные стороны.
Я двинул в университет, она уехала в другой город и поступила в Политех.
Но это же не всё, не думай!

Видимо, судьбе было угодно свести нас ещё один раз.
Для проверки концепции чистой любви.
Ага. Безгрешной, воздушной, духовной и бестелесной.
Как же, как же.

Встретил я её случайно на улице лет через десять.
То да сё. Как дела? Что к чему?
Она замужем уже побывала, и в память об этом имела дитя. С виду осталась абсолютно такой же: серой мышкой с интеллигентным лицом.

– Мне оказали на нашей кафедре доверие и выбрали меня доцентом! – это были её первые слова после приветствий.
– Ах, вот оно что! – сказал и я, мгновенно прокрутив в голове план последующих действий.

Дело в том, что к тому времени, как тебе, Дока, известно, я тоже довольно неудачно женился, изменял, вовсю ходил налево – то есть, стал нормальным человеком, не обременённым школярской романтикой, так как к тому времени уже чётко разобрался, что писанина – это одно, а реальная жизнь – вовсе другое, и тот же Александр Сергеич, по которому стонут голубиным клёкотом отставные учительницы, был по жизни героем-блядуном, не зря же он писал в письме своему другу: "Натали – это моя сто тринадцатая любовь!"
Это он про жену свою, которая ему делала рога с французиком, а впоследствии, закопав любимого муженька и погоревав совсем немного, удачно вышла замуж, не желая лезть в героини и жить до конца жизни воспоминаниями о великом, гениальном, несравненном поэте.
Бабка крепко стояла на почве, в реале, без иллюзий и сантиментов!

Так вот.
Повёз я Леру домой, в койку.
И все дела. По обоюдному согласию. Без романтических кудахтаний с заламываниями рук.
Скука смертная, доложу тебе, дружище.

Синеватая кожа. Курица, сорт два. Мороженая.
Какая уж тут романтика…
Вспоминать грешно. Слились без экстазов, да и разбежались.
Не как в море корабли, а хуже. Без приветственных гудков. Без флажков. Без криков: – Отдать концы!
Тихо, мирно, навсегда. По сей день. Вот так-то.

Развёрнуты копья, расплёскана медь,
На шлемах бойцов блики солнца не блещут…
Давай, перестанем на солнце смотреть
И проще смотреть на житейские вещи!*


Следующий эпизод был тоже душевный. Вот эту девочку мне действительно было жалко.

*Все стихи – из книги Давида Шварца "Сиреневый огонь", изд-во "Макор", Израиль.1995, 280с.

(продолжение следует)
Tags: мои рассказы.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment