artur_s (artur_s) wrote,
artur_s
artur_s

Categories:

Главы, не вошедшие в первую редакцию моей книги "Восхождение"



Богодухов

К этому времени уже несколько студенческих сокурсников Давида защитили диссертации и работали в НИИ и ВУЗах.
Один из них, Гена Мальгин давно уже подбивал его к науке. Были они тогда в городке Богодухове, на Украине.

А занесла их туда нелегкая по части военной переподготовки.
По военной специальности, полученной в университете, Давид был командиром взвода сто миллиметровых зенитных орудий.
В августе того года его вызвали в военкомат и предложили пройти переподготовку на ракетчика.
На Украине он к тому времени еще никогда не был, хотя корни по линии отца с матерью были там, а кроме того, отвлечься от работы, побывать в новом месте, поесть фруктов – август ведь! – почему нет?

Была еще одна причина для радости от этого вызова: в отношениях с женой уже с год как пробежала кошка, причем размеры этой кошки с каждым днем увеличивались. В голове прочно сидела мысль: что-то надо делать! Развод?
Мысль не оформившаяся, но постоянная и нудная от безысходности: подрастал сынишка, родной и смешной мальчонка, к своим трем годам доставивший и много радостей и много хлопот. Расставаться с ним в случае развода было бы безумием.

В военкомате он и встретился с Мальгиным, спокойным добрым парнем, с которым вместе слушали лекции на одном потоке.
– Здорово, Давид!
– Привет, Гена! Ну что, поехали вместе, что ли? Веселее будет.
– Давай. Слушай, ты еще не защитился? Ты где работаешь?
– Я на авиазаводе, конструктора мы. А ты?
– А я вот в аспирантуре маюсь, пишу работу.
– Ну как, идет? Сидоров вон, защитился. Он мне рассказывал, что вкалывает двадцать часов в сутки, ноги ночью в тазу с холодной водой держит, чтобы не спать! А-ба-лдеть! В гробу я видел такую науку, в белых сандалиях с ремешками!
– Да, упорный он парень, далеко пойдет, если не помрет в тазу этом! Но ты, вроде, способный шибко, чего торчишь на этом заводе?
– Не-е-е, неспособный я к таким подвигам. Ну да ладно, наговоримся еще на эту тему, у нас ведь впереди целых три месяца!

Небольшой городок Богодухов был известен в широких слоях узкого круга лиц тем, что в годы войны он дважды был награжден Железным Крестом за преданность фюреру.
Почти все взрослое население после войны было выслано в Восточную Сибирь сроком на двадцать лет, чтобы там оно подумало о неправильности своего поведения.

Срок ссылки бандеровцев заканчивался, и они возвращались на родину к моменту трехмесячного визита, по военной надобности, обоих приятелей!
И пришлось приятелям не раз любоваться на этих крупных мордатых стариков, во время регулярного патрулирования с офицерскими погонами на плечах, в сопровождении двух солдат-резервистов!

Flag Counter



Сплошные курсы военной переподготовки! Офицеры прибывали сюда со всех концов страны, но в основном из Украины, Белоруссии, России, Латвии.
Было много кадровых офицеров, прошедших войну. Только двое, Гена и Давид были из Сибири, из Энска, что естественно, сближало.

Курсантов в шутку называли мобутовцами по имени конголезского президента, известного по песенке:

Мобута, Мобута, Мобута,
Зачем ты Лумумбу убил?
Мобута, Мобута, Мобута,
Зачем троих детей осиротил?


А называли так из-за странной формы, в которой щеголяли курсанты: офицерская шинель времен Великой Отечественной, офицерские погоны, солдатские пилотка,гимнастерка, брюки-галифе и... кирзовые сапоги!
Комендантские патрули в Харькове, куда наведывались приятели, подозрительно проверяли документы, ухмыляясь.

Кадровые офицеры-курсанты писали письма министру обороны Малиновскому, жалуясь, что боевых офицеров обижают, и не высовывали носы из Богодухова.
То, что в свое время писал Куприн об офицерской жизни в «Поединке» и других вещах на сто процентов проецировалось на советский Богодухов!
Пьянка жестокая!
Адюльтер, приобретший здесь характер обыкновенного блядства, усугублялся тем, что офицерские жены, не имевшие возможности работать по специальности, по причине отсутствия рабочих мест в захолустном городишке, и потому либо торгующие в магазинах, либо сидящие дома, изменяли мужьям направо и налево, используя ту немудреную ситуацию, при которой каждые три месяца курсы обновляются новыми мужчинами со всего Союза, вырванными из рутинного семейного круга.

– Слышь, мужики, – спросил как-то майор Фишкин, преподаватель курсов, заскочив как бы случайно в привокзальную пивнушку, где Давид и Геннадий отоваривались на всякий случай украинской горилкой с перцем, – не присесть ли нам за вон тот столик?
– Какой разговор! – зарделись приятели от высокой чести, удостаиваемой , по их ошибочному мнению, не каждого.
– Мне сто грамм и пивца кружечку! – быстро заказал майор.

Сели, выпили. Майор, судя по веселому лицу и неадекватным движениям рук, не впервые сегодня промышлял около мобутовцев.
Командирская фуражка, чуть съехавшая ближе к затылку, обнажала отнюдь не сократовский лоб и крепко засаленные и давно не мытые волосы.
Рука, вначале слегка дрожавшая вместе с добротной кружкой, после опорожнения последней, быстро успокоилась и стала вальяжно перемещаться в надтарелочном пространстве, как бы комментируя рассказ захмелевшего преподавателя:
– Гляжу я на вас, молодые, здоровые, красивые ребята! Вам только баб драть да драть! Но вы полегче на поворотах, а то ломаете нам тут жизнь напрочь...

Майор закурил, обводя пока что осмысленными глазами собеседников.
– Про капитана Нефедова, небось, слышали? Нет? Ну вы, братцы, даете! Про Нефедова! Который... короче... Так.
Возвращается он как-то с учений часу в третьем ночи, а дома у его Людки двое из ваших, мобутовцев.
Посигали они в подштанниках из окон, Людке он, конечно, вмазал как следует, а поутру пошел и подал на развод.
А там, бац, передают дело замкому по политчасти подполковнику Васину, вы его знаете, он у вас матчасть ведет.
Васин – на дыбы! Как, мол, так? Офицер, коммунист, какой-такой развод? Да ты должен пример народу подавать, да ты должен сам в доме порядок навести!
– Так она блядь, не хочу с ней жить, – кричит Нефедов.
– Какой же ты коммунист, офицер? – орет замком.
Короче, не разводят их. А уйти ему некуда, однокомнатная квартира, да и ей куда податься? Они ведь оба детдомовские... Живут...
Тогда он начинает пить беспробудно, в запой ударился, думает, уволят из армии да и разведут на гражданке... Ан, нетушки, ему сдирают с погон одну звездочку, он – дальше пьет, ему – еще одну!
Так что сегодня он как вы – младший лейтенант, едрена вошь... чего не пьете-то?

С этими словами майор нетвердо встал, слегка качнулся и не попрощавшись, двинулся к следующему столику, за которым приятели без труда узнали своих соседей по взводу.
– Ханыга, – четко выразил свое отношение к майору Гена, – плати теперь за него, а он врет, поди...
– Да нет, похоже, правду бает начальник, – задумчиво сказал Давид, разливая остаток на донышке бутылки, стараясь не доходить до собравшегося там перца.

Начальник курсов учился заочно на четвертом курсе Харьковского Политеха. В личном деле он обнаружил, что Давид Шапиро, наряду с работой на заводе, еще и преподавал начертательную геометрию на вечернем отделении института.
– Лейтенант Шапиро, – слегка повысив невзначай звание, обратился он у себя в кабинете к Давиду, – вы преподаете в вузе?
Получив утвердительный кивок, мол, так точно, он перешел непосредственно к делу.

– Вот мое курсовое задание по теоретической механике, надо сделать проект! Срок-неделя. Управишься, лейтенант?
– Постараюсь, товарищ подполковник!
– Старайся, лейтенант! Наши порядки ты знаешь, положение в стране тяжелое, американцы зверствуют, мы все время в состоянии боевой готовности, понимаешь ситуацию, лейтенант?
– Так точно, товарищ начкурс!
– Я отдал приказ, учитывая ситуацию, никого не отпускать из расположения части! Кстати, у тебя есть родня или знакомые в Харькове?
Давид смекнул, куда ветер дует.

– Так точно, товарищ подполковник, есть сестра.
– Ну ты можешь, когда потребуется ехать в библиотеку, там или еще чего по курсовому проекту, заскочить на денек к сестре. Но только не злоупотреблять! Как понял, лейтенант?
– Так точно, всё понял, разрешите идти?
– Идите, материалы по курсовому вам передадут в казарму.

Так смышленый лейтенант получил отдушину за счет несуществующей сестры и, главное, проекта, который он в три дня подготовил будущему славному специалисту в области советской инженерии.

Этот инцидент повлек за собой массу последствий, самым приятным из которых были отлучки друзей в Харьков. Давид вовлек в предприятие еще и Гену, и поток заказов на проекты расширился, что давало возможность энским младшим лейтенантам практически еженедельно с разрешения самого начальника курсов мотаться в большой город и оттягиваться там на всю катушку, включая посещение питейных заведений и даже амурные приключения!
Мелкие заказы от преподавателей, типа помощи в решении конкретных задач и небольших консультаций, честно оплачивались незадачливыми начальниками-студентами.
Они устраивали походы в вышеописанную пивную, где, в отличие от некоторых ханыг-майоров, всё реализовалось посредством крепкой украинской горилки с перцем, зашлифовываемой для восстановления уставших клеток серого вещества головного мозга великолепным пенящимся свежим бочковым пивом, вкупе с горилкой вызывавшим небольшую отрыжку, но последняя успешно преодолевалась молодыми, мощными организмами приятелей!

Капитан Брызгин, преподаватель тактики, тридцатипятилетний красавец с точёным профилем, раздвоенным ямочкой подбородком и ясными серыми глазами, но совершенно далекий от понятия не то что риторики, а от простейшего внятного изложения написанного в книжке, частенько просил Давида прочесть за него лекцию своим сотоварищам, ссылаясь на ужасную занятость, как раз с десяти до двенадцати, когда соседний взвод выезжал на занятия по стрельбе из стрелкового оружия.
Причём данный взвод возглавлял капитан Репин, жена которого, двадцативосьмилетняя блондинка, мучилась дома в одиночестве!
И это было известно всем, кроме служаки Репина!

– Гони, не давай ссать! – подбадривал Давида симпатичный пожилой хохол, капитан-мобутовец Мольченко, когда тот, пытаясь сэкономить свое и сослуживцев время, быстро читал конспект любвеобильного Брызгина.
Дело в том, что Мольченко во время войны служил в кавалерийской части и клятвенно утверждал, что лошади приостанавливаются при выполнении малой естественной надобности, что мешало своевременному перемещению войск из пункта А, скажем, в пункт Б.
При этом большинство курсантов категорически и упрямо отрицало сей факт, напирая на то, что даже при большей надобности глупые животные продолжают двигаться в заданном военным командованием направлении!
То есть проблемы, конечно, возникали, но хохоту было на таких лекциях с комментариями много.

Были и ситуации посерьезнее.
Как то утром перед лекциями в аудиторию зашел молоденький сержант с журналом в руках.
– Товарищи офицеры, по поручению начкурса я попрошу дать ваши личные данные, я занесу их в этот журнал и передам начальству.
– Алексеенко! Имя, отчество, национальность, место рождения...
– Берест...
– Волобуев...

Дошла очередь до Фридмана, еврея из Риги, высокомерного и вечно угрюмо читавшего что-то под партой, не писавшего лекции, но при этом нормально отвечавшего на вопросы преподавателей, обособленно ведущего себя и сторонившегося контактов, за что заслужившего настороженное до отторжения отношение к себе.
– Фридман!
– Борис Евсеевич, русский, Одесса...

Народ настороженно притих. У Давида отвисла челюсть:
– Вот это русский, с таким носом и таким отчеством и такой фамилией! Вроде умный мужик, а так глупо по-страусиному прячется! Позорник сучий! Хотя понять его ох как можно!
– Шапиро!
– Давид Михайлович, еврей...

У сержанта авторучка застыла в воздухе, он вопросительно с полуулыбкой взглянул на младшего лейтенанта.
Аудитория выжидательно притихла.

– Чего испугался, сержант? Это нация такая есть – еврей. Пиши, не бойся! И не стесняйся произносить и выслушивать мою национальность!

Щекотливый момент разрядился выдохом задержавших дыхание людей и одобрительным легким ропотом, не ускользнувшим от внимания Давида, да и затюканного сержанта тоже.

Этим же днем после обеда в казарме, где жили курсанты, случился скандал.
Лейтенант Ищенко, работавший на гражданке директором школы в Киеве, в пылу незначительного спора назвал «русского» лейтенанта Фридмана жидом.
После минутной паузы обиженный лейтенант, поднявшись с койки, стал медленно одеваться, тихим голосом предлагая обидчику выйти вместе с ним из помещения на воздух, где и продолжить беседу.
Но поскольку Фридман, предлагая прогуляться, не застегнул на гимнастёрке ремень, а напротив, держал его сложенным посередине, поигрывая пряжкой, Ищенко понял, что прогулка будет неинтересной, и возражал.

Результат перепалки превзошел все ожидания внимательно, с большим интересом, наблюдавших за событиями коллег, уже поудобнее расположившихся на койках. В теперешние времена это называется: набрать попкорна и сесть невдалеке для наблюдения предстоящего боя быков.
Вместо наметившегося было мордобоя произошел конфуз.
Ищенко вдруг сбледнул с лица и трясущимися губами пролепетал становящемуся в третью позицию русскому человеку Фридману:

– Я больше не буду, Боря, извини, я случайно... вырвалось...
– Тьфу! – дружно выплюнулось практически у всех наблюдавших эту сцену, и по характеру этой реакции публики было ясно, что она, эта реакция, относится к обоим участникам конфликта: и к позорнику-директору и к неумело и недостойно скрывающему свое еврейство рижанину.

Это событие пересказал Давиду находившийся на месте происшествия Мальгин.
– В общем, оба они – говно, честно говоря, – сказал он.

Разговор происходил все в той же привокзальной пивнушке, где под вечер в тяжелом махорочно-папиросном дыму, перемешанном с запахами свежего бочкового пива, мужского пота и кислой капусты, на девяти столиках отвлекались от серой повседневности и мученики учебы-мобутовцы в своих странных одеждах, и вернувшиеся из якутских и магаданских злоключений местные власовцы и патрулирующие ежевечерне привокзальный район дежурные офицеры с сержантами и солдатами.

Приятели сидели за общим столом, где умещались еще шестеро, повернувшись друг к другу, не включаясь в общий разговор, который уже после третьего стопаря плавно переходил к обсуждению выдающихся в том или другом месте туловища женских достоинств.

– Точно, оба, – согласился Давид, – ну их нахер! Я вот думаю, чего это ты меня блатуешь в науку? Надоела она мне еще в вузе. То ли дело – практика! Я ведь сейчас конструирую автооператор для цеха-автомата. Представляешь, весь гальвано-цех будет в наших машинах, людей совсем не будет, чтобы не травиться химией! Полностью наши разработки! Я пишу одновременно несколько заявок на изобретения, интересно, здорово! Да и шеф наш Буренков – гений! Башка – Дом Советов! Хотя и лысая напрочь – он под Котовского бреет её. Как он находит в конструировании выходы из безвыходных положений – пальчики оближешь! Вот бы мне так научиться!
– А чего, ты молодой. Сколько тебе? Двадцать семь? Молодой еще, мне вот двадцать восемь уже хлопнуло! Ну, давай по этому поводу!

К ядрёной перцовке они уже приноровились, и поэтому взятая сегодня обычная водка показалась поначалу прохладительным зельем, но затем эффект ее начинал сказываться, и Гену потянуло на откровенность. Он прищурился, потрогал по давней привычке высокий, с довольно приличными для его возраста, залысинами лоб, деликатно хохотнул:

– Вот смотрю я на тебя и удивляюсь, старик. Я ведь хорошо помню тебя по студенческим годкам. Ты ведь с золотой медалью прошел, без экзаменов? Ага, ну вот... Ты ведь математику с физикой хавал только так! Ну и спецуру там всякую...К чему я? На хрена тебе нужны железки всякие? То ли дело: кандидат! доцент! – звучит! Нет, чего-то ты не туда попёр, по-моему!...
Хотя, конечно, хозяин-барин! Давай на посошок, спать чё-то хочется...

И по женской части…

Дорога из Богодухова в Харьков автобусом занимала часа полтора. В первую поездку они ещё с любопытством смотрели в окно, наблюдая за проплывающими за окнами полями, перелесками и прочими неинтересными пейзажами, а на небе – облаками, постепенно меняющими форму и цвет и переходящими в серые до черного осенние сентябрьские тучи. Потом это надоело и они молча думали каждый о своем или толковали о незначительных делах, не углубляясь, так сказать.

В Харькове никакой сестры у Давида не было, начкурсу он присочинил малость во время их негласного договора по поводу курсового задания, да и вообще никого не было, у Геннадия – тоже, так что они просто болтались по городу, такому же серому, как их залежавшиеся со времен войны шинели.
Город немного напоминал их родной Энск своей протяженностью, архитектурной безвкусицей, пыльными улицами и жуткой скукой. Ездили сюда они просто, чтобы отвлечься от однообразного и уже приевшегося квази-военного быта. Перемена места – сама по себе отдых. Но молодость диктовала своё, и обоим хотелось приключений.

Однажды по дороге из Харькова в автобусе Давид предложил:
– Гена, давай на спор, ну, положим, на бутылку пива, я сейчас познакомлюсь с любой девахой, на которую ты мне укажешь, и возьму её адрес или телефон!
Он сознательно подтравливал приятеля, до сих пор холостого; скромного, деликатного и стеснительного до смешного: от сальных казарменных шуток Геннадий краснел, смущался и замыкался .
– Да брось ты, не ерунди! А вообще, как это ты сможешь? Интересно. Ну, давай попробуй!

Они ударили по рукам.
– Вон, например, ту... нет, вон там сидит чёрненькая, со спины не видно, но по профилю ясно, что молодая...
Друзья сидели в конце автобуса и им видны были только спины пассажиров – это усложняло задачу, но и придавало остроту в споре!
На одной из остановок автобуса рядом с чёрненькой освободилось место и Давид мгновенно занял его.
Пассажирка оказалась симпатичной кареглазой хохлушкой, живущей в Харькове и едущей навестить двухлетнюю дочку в одно из сёл недалеко от места учебы новоявленного кавалера. На вид ей было лет двадцать пять-двадцать семь, то есть самое то!
– Молодец, Гена, – подумалось Давиду, – а то мог бы я попасть на старушку какую-нибудь! Вот это было бы мне пиво!

Травануть пару анекдотов, рассыпать комплименты по поводу красивых карих глаз и несравненной красоты овала лица, носика и губок оказалось вполне достаточным для того, чтобы точно ко времени расставания у родимого девушкиного села, у Давида был на руках телефон, адрес и приглашение посетить данный адрес буквально на следующей неделе, при получении отпускной у товарища начкурса.

Гена оторопел от прыткости приятеля и что-то бормотал о недосуге, отсутствии наглости и нахальства, о чём, между прочим, временами сожалеет, но все-таки... тем не менее... и вообще интересно, неужели ты думаешь воспользоваться этим знакомством?
– А как же? – последовал ответ, – и ещё как воспользоваться! Тебе-то легко, ты к половой жизни не приучен, тебе от бабы отказаться, как два пальца об асфальт... а нам, измученным месячным воздержанием, это дело необходимо даже больше, чем знание о стоимости выстрела одного лишь снаряда из стомиллиметровой зенитной пушки, равного, как это широко известно, стоимости пары хромовых офицерских сапог!

В субботу на следующей неделе в двухкомнатной квартире в центре города Харькова недалеко от здания Госпрома, название которого наши мобутовцы так и не смогли расшифровать, произошла так экспромтно запланированная встреча, за которую авансом девственнику пришлось заплатить пивом, причем одной бутылкой, естественно, дело не ограничилось.
Сама встреча изобиловала смешными и трогательными ситуациями, наиболее выдающимися из которых были две.

Первая заключалась в том, что Давидова пассия привела подружку, о чем он намекнул ещё в автобусе, напирая на великую мужскую дружбу и пикантное обстоятельство, заключающееся в вероятной девственности Геннадия. Поэтому он просил найти деваху понапористее и поопытнее, что и было реализовано в лучшем виде.

Эта дама, и тут мы переходим ко второй ситуации, смогла расположить к себе скромнягу, несмотря на естественное один раз в месяц для любой молодой женщины недомогание!

После чего, прибыв в расположение части, два курсанта с громким ржанием, запершись вдвоём в огромном общественно - сортирном заведении на шестнадцать посадочных мест всего при пяти умывальниках типа рукомойник, веселились, при этом Давид держал дверь и никого из страждущих не пускал, а Геннадий отстирывал наполовину залитые кровью в передней части белые, выданные в каптерке, кальсоны.

Это событие, привычное для одного из них, для второго явно было нерядовым, можно даже сказать, шоковым, и привело оно к беседе, происшедшей на следующий день при исполнении очередного заказа очередного, на шармачка, любителя высшего образования, из штата препсостава богодуховских курсов.

– Слышь, старик, – Геннадий начал разговор, медленно растягивая слова, трогая, по привычке, лоб и растирая пальцы рук, что говорило о крайней степени взволнованности, – слышь... меня вот что интересует... ты уж извини, если ....
– Ген, я знаю, что ты рафинированный интеллигент, но ты меня , ей-богу, удивляешь! И даже пугаешь. После такого вступления, наверно, просят рассказать о секретных сведениях в пользу одной из держав, но я не знаю никаких секретов, так что, валяй, не морочь яйца, не тяни бодягу и не жуй сопли! В чем дело?

– ...Э-э-э, я вот о чем... Ты ведь женат, пацанчик у тебя растет... Как это ты так вот запросто... Я это к тому, что стоит ли жениться, чтобы вот так запросто... А?

Разговор происходил по дороге к известному злачному заведению у вокзала, после занятий в классе.
Вечер понемногу вступал в свои права, загорались огни в окнах домов, и листья шелестели под ногами.

– Мда, философский у тебя вопросец, начальник. А видел ли ты хотя бы одного мужика, который не ходил бы налево? Я – нет! Видишь ли... Я уже больше трёх лет женат, рано меня черт дернул... Так что опыт есть. Хм... знаешь, это у нас с тобой ведь, как вагонный разговор с попутчиком, поговорили, выложили болячки, на душе легко стало – и поминай, как звали, больше не увидимся! Где наши пути пересекутся и когда? Похоже, нигде и никогда... Так что, пожалуй, можно и облегчиться...
– Как это никогда? Зарекаешься, что ли в науку двигать? А то, глядишь...
– Да ну, какая наука! Ты двигай, а я по железкам ударю! Так вот, облегчаюсь. Распределился я на завод...

– Постой, вот она, харчевня наша. Ты чего, не желаешь вмазать по одной?
– Не... Там шумно, а ты зацепил меня за печёнку! Щас выскажусь – и зайдем. Лады?
– Ага, давай, я слушаю.
– Так вот... а на заводе вижу девушку, симпатичную такую, вся из себя фигуристая, внимание на себя обращает. Задружили мы. Она разведенкой оказалась. Ну то да се, стали жить. Свадьба-женитьба, печки-лавочки. Я почему её выбрал, думаешь? У меня и до нее девчонки были. Просто, её характер – полная противоположность моему, лёд и пламень, тесезеть.
Я взрывной – кровь сказывается, экзальтированный, как говорится, а она – характер нордический, выдержанный; я – дёрганый, опять же, кровишка гремучая, она – само спокойствие, из прибалтов ее предки, во как!
Компенсируемся, думаю, взаимно. Я – повыдержанней, поспокойней стану, она – подушевней, поласковей будет. И заживём как в хорошем советском кине! Так что красота плюс нордический характер плюс стройные ножки, как и положено, сломили мою настороженность, которая нет-нет да давала о себе знать уже тогда. Погуляли мы так полтора года – и вперёд, в ЗАГС!

Давид помолчал, раздумывая.
Дорога, между тем, петляла по маленькому городку, минуя казармы, двухэтажные с облупившейся краской дома, где жили кадровые военные, петляла и петляла, но со странной настойчивостью приводила к вокзальной не то что площади, а так, площадке, которую оживлял бурлящий поток входящих и выходящих из кабака гражданских и не гражданских лиц в той или иной степени подпития.
Делая очередной виток в этой канители, приятели продолжили беседу уже на освещённой крупной полновесной луной и редкими фонарями дорожке, вычищенной еще днём курсантами рядового и сержантского состава.

– Так вот, – продолжил Давид, – поженились, зажили вместе вначале у моей мамы, потом я выбил комнату на заводе от комитета комсомола, я же большой начальник в комсомоле, знаешь?
– Да нет, я не в курсе, а кем командуешь?
– Председатель производственной комиссии комитета комсомола завода! Если в партию вступлю, предлагают выдвинуть на секретаря, а комитет завода на правах райкома, комсомольцев-то на заводе пять тыщ, во как!
– Ну, ты даешь, начальник!
– А как же, стараемся. Так вот, пару месяцев назад отдали мы комнату, которую я пробил от завода, Сибакадемстрою, а получили однокомнатную квартиру, это Лида уже организовала, так что вроде бы складывается в этом плане ничего... но... остальное всё хреново... да... совсем хреново.
– Что так?
– ...Как бы это объяснить... чтобы я и сам понял?..
В общем, наверно, все тривиально, как у всех... Любви-то нету, похоже, той самой, о которой пишут в книжках, мать их за ногу... Вот, живем... она мне нравится, видная такая... Но вот нет у неё... как бы сказать... Короче, сухая она, черствая такая, до ужаса, тепла у нее нет! Если у меня проблемы, охота посоветоваться с ней – она отмахивается, сам, мол, решай, ты умный – вот и разбирайся сам! Понимаешь, Гена? К ребенку тоже... Мишка, он пацанчик шустрый, она орёт на него, не приласкает лишний раз... Получил я, что хотел... Нордическое не перемешивается с еврейским, чушь получается!

Недавно приезжают мои мать и тётка, а мы чего-то поспорили, так она в ярости им и выдала:
– Он у меня не первый! Захочу – кину его, забирайте тогда назад, сыночка вашего! Представляешь, цирк какой, Гена?
Часто думаю: сваливать надо, уходить от неё, всё равно когда-нибудь уйду, но...
Во-первых, стыдно чего-то, потом опять бабу искать надо для жизни, а они все ведь одинаковые!
Но самое главное – Мишку жалко, маленький он, как же он будет без меня, да еще если Лидка приведет мужика... фу!
Однажды заболел он, полтора годика ему было, вдруг стал задыхаться... стоит в деревянной кроваточке, пытается плакать, а не может, хрипит, глазки на меня пучит, а слёзы и сопли бегут, боится, воздух ртом хватает... А я был один дома, заметался, что делать – не знаю... Ужас! Перепугался насмерть! Ему кричу:
– Не плачь, задохнешься!

Выскочил на лестничную площадку, тарабаню в дверь к соседям; выходит девчонка лет десяти.
– Посиди, – говорю, – с пацанчиком минутку, я скорую помощь вызову!
У нас телефона нет, а около дома будка телефонная.
Пока скакал вниз через пять ступенек, молился, чтобы телефон работал, а то там у нас, на Северном посёлке, им в первый же день засранцы трубки откручивают!

Позвонил, вызвал и мигом назад, на четвертый этаж.
Пацан маленький, а понял, что дело опасное, не орёт, а так, скулит понемногу. Ну, скорая приехала, укол, в больницу, анализы – астматический компонент какой-то нашли, лекарства выписали. С тех пор, тьфу-тьфу, пока всё тихо.

Но стоят у меня постоянно в памяти его испуганные глазки, и я точно знаю – что бы ни случилось у меня с Лидкой, сколько бы баб у меня ещё ни было – никогда не брошу сына, никогда никому его не отдам!

А насчет баб – с тех пор, после сцены в присутствии мамы и тётки – я их как перчатки... Может и найду кого для души, а пока что... жизнь покажет!
Будем живы – не помрем!

Ну, ладно. Вроде выговорился. Облегчился, хехе. А вот и кабак. Пойдём, нажрёмся! Горилки захотелось. С перцем!

Научно-исследовательский институт.

– Ты должен быть готов ко всему, – размышлял Давид, приближаясь к институту, где сегодня должна состояться встреча с Казиным. – Он может предложить всего лишь место ведущего инженера или конструктора, но в любом случае надо удирать с завода, а потому принимать любое предложение, любое!

В кабинете Казина, небольшом, уютном, отделанном темным деревом, они были вдвоем: приглашенный и хозяин.
Чай с печеньем, легкое жужжание вентилятора настраивали на приятную, хотя и деловую беседу.
Давид не был удивлен доброжелательным отношением к нему, справедливо считая его результатом контактов Казина с Радугиным и профессором Красновым, который, как и Казин, работал в областной комиссии по робототехнике и принимал участие в работе Давида над диссертацией.

– Я совершенно не знаю, чем занимается Ваш институт, – сказал для начала гость.

Хозяин коротко, но ёмко объяснил структуру института, тематику научных направлений и основные разработки его подразделений.

– Ну и где Вы видите меня в этой структуре? – поинтересовался Давид.
– Вы, Давид Михайлович, уже доказали своими работами, что сами вправе найти и определить свое место в нашей фирме!

Из слов Казина выходило, что институт насчитывает более двух тысяч сотрудников и является частью научно-производственного объединения, включавшего еще и два крупных завода.

– В структуре института я вижу почти завершенный комплекс подразделений для решения задач, которые, судя по Вашему рассказу, ставит Министерство. Но одного здесь нет: одного из важнейших звеньев современных промышленных систем, а именно транспортно-складского комплекса, желательно автоматизированного, а лучше – роботизированного.

Давид намеренно старался говорить строго, скупо, напирая на терминологию; он отлично понимал, что от каждого слова сейчас зависит многое в его судьбе, и потому, сконцентрировавшись, выдавал четкие формулировки.

– А это как раз – область моих исследований и разработок, лежащих в основе диссертации, над которой я и тружусь. Так что я вижу себя в Вашей фирме в роли разработчика такого рода комплексов, если Вам это интересно и если это подходит к стратегии института.

Казин, как показалось Давиду, даже подпрыгнул от удовольствия!
– Пойдем к директору! – коротко сказал он.

Рядом с высоким, представительным, басовитым Казиным директор института Чебаков казался совсем небольшим, щуплым сереньким человеком.
Средний рост, светлые глаза, прямые, аккуратно зачесанные русые волосы и серый хорошего покроя костюм – если встретить такого на улице, не заметишь.
Но известно, что внешность обманчива !
Судьба этого человека удивительна.
Об этом Давид узнал значительно позже.

За пять лет до этой встречи Чебаков был начальником сектора в институте, так сказать, рядовым кандидатом технических наук, руководил девятью разработчиками. Но во время очередного катаклизма, которыми так богаты истории исследовательских институтов, выдвинулся сразу на должность директора, взяв на себя ответственность за сохранение научного направления разработок, важных для отрасли.

Обладая мощной энергией, сильным характером, гибким умом и будучи отличным профессионалом, Алим Иванович – он помесь каких-то кровей – был еще и неуемным авантюристом, чем навлекал на свою голову одну беду за другой, но зато и жил полнокровной жизнью!
Ему всего сорок шесть лет и он входит в зенит своей карьеры!

Давид пришел на собеседование ровно через две недели после того, как директор «съел» в очередной раз еще три этажа, в которых еще недавно располагался некий проектный институт, и теперь НИИКЭ владел почти всеми восемью этажами здания в самом центре города.

Еще через четыре года Чебаков прикажет своим помощникам ночью захватить половину первого этажа, принадлежавшую ЗАГСу, то есть городским властям, предварительно забаррикадировав входы и выходы.

Потом его выкинут из стройных рядов партии и уволят с должности за такую самодеятельность.

Потом он уедет на Украину, создаст там новый НИИ, станет гендиректором огромного производственного объединения, вызвав гнев обойдённых аборигенов, решивших засадить его в тюрьму.

Потом он выйдет напрямую на Горбачёва в начале перестройки и тот вернёт ему должность.
Затем Горбачёва самого уйдут, и Чебаков вновь окажется один на один с завистниками и врагами.

Потом Давид потеряет его из виду лет на двадцать и случайно узнает из газетной статьи, что Алим стал академиком где-то в том же самом Энске!

Судьба играет человеком, а человек играет на трубе, как говорится.

Выслушав внимательно Давида, Чебаков коротко сказал:
– Я думаю, что для начала работы в нашем институте мы можем поручить вам сектор.
– А сколько людей в секторе? – Давид слегка напрягся, стараясь подавить волнение и нахлынувшую радость: его берут в НИИ! Это давняя мечта!
Но виду не подал.

– Видите ли, Алим Иванович, такими силами не справиться с той задачей, которую поставил передо мной Виктор Митрофанович. Если я правильно понял, в институте необходимо создать структуру, которая явится связующим звеном в общем технологическом цикле, над которым работают существующие отделы.
Я представляю эту структуру в виде отдела, как минимум.
Просто я не знаю ещё, каково минимальное количество секторов по вашим штатным расписаниям и главное, количество сотрудников?

– А что, Давид Михайлович, вы можете предложить мне структуру такого отдела?
– Если вы дадите мне листок бумаги, я сейчас могу набросать такую структуру!

Чебаков молча поднялся и взял с соседнего столика пачку бумаги.
Давид тоже молча стал набрасывать прямоугольники, заполняя их кратким текстом: это сектор технологов, тут сектор электроники, далее сектор электропривода…
Чебаков и Казин, перегнувшись со своих мест, внимательно читали.
Закончив, Давид передал им листок.

– Это хорошо! – Чебаков довольно хохотнул. – Ну, а где же вы людей наберёте?
– Минутку. – Давид взял ещё один листок, разбил его на части и стал заполнять:
Сектор технологов: Черепанов, сектор электроники: Веркутин, Фёдоров…, сектор механики: Соколов, Дражин…

Всего получилось шесть секторов и пятнадцать фамилий.

– Вот, для начала я внёс ведущих специалистов по секторам. Но я найду и остальных. Я знаю многих отличных инженеров, ищущих приложения их способностям и застрявших не только на моём заводе, но и в других местах. Например, я внёс в список несколько людей из Академгородка, из ряда институтов. Я знаю их очень хорошо, мы работали вместе долгое время. Это отличные инженеры и хорошие люди. Они рвутся к интересной и перспективной работе!

– Хорошо! – тихим голосом сказал Чебаков. – Я предлагаю вам организовать отдел с предложенной вами тематикой. Минимальное количество сотрудников – сорок человек. Сейчас напишите заявление о приёме в НИИКЭ и увольняйтесь с завода!
Виктор Митрофанович, а ты переговори предварительно с техотделом Министерства, с Грабильщиковым, я буду там через пару дней и введу в структуру института новый отдел.
Вас, Давид Михайлович, я поздравляю! Успехов в работе!

Шок.
Это ещё мягко сказано.
Давид испытал шок!

Он убирается из этого осто… надоевшего завода, где провёл двадцать долгих лет! Из которых последние десять он искал работу, бегая по всему городу, изучая все газеты, разговаривая с десятками людей в поисках приложения своих сил.
Он почти махнул рукой, считая себя пленником постылого завода вместе с его надоевшим коллективом.

– Спасибо! Я постараюсь.
– Детали обговорите с Виктором. Он вам подскажет, если будет необходимость.
– Да он сам всё знает! – Казин широко улыбался. – Пошли ко мне.

В кабинете Казина Давид пробыл недолго.
Обговаривались укрупнённые направления работы будущего отдела на пару ближайших месяцев и на долгую перспективу.

– Виктор Митрофанович, а что же мне делать с диссертацией? Она ведь, по существу, полностью готова. Я сейчас ищу серьёзного оппонента, уже обратился к академику Синицыну и он, кажется, согласен. Забросить это дело или…?

– Зачем бросать! Первые месяцы работы, естественно, уйдут на формирование отдела, на связи с Министерством, короче, на глобальные проблемы. Потом станет легче. Найдётся время и для защиты. Хотя, если говорить честно, степень – дело третьестепенное, смотри-ка, каламбур хороший получился! Вы, если я правильно понял, рвётесь к интересной работе приличного масштаба – вот вам и карты в руки!
Всему своё время.
Разбрасывать камни у вас уже получилось.
Сейчас время их собирать!
Tags: мои книги: электронный и бумажный формат
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments